Чтение онлайн

Когда я проходил через турникет выхода без покупок, меня окликнули. Повернувшись, я увидел женщину лет сорока, одетую в форму «Мола», со шваброй в руке:

– Вы меня? – переспросил я.

– Это вы Аню искали? Там, у стойки? – тихо спросила она, подойдя ближе. – У вас ведь к ней что-то личное, да?

– Она моя одноклассница, – зачем-то соврал я. – Вы не знаете случайно ее домашнего адреса или телефона? Она ведь уволилась…

– Нет, не уволилась, – женщина покачала головой. – Аня покончила с собой…

– ЧТО?!

– Она… она повесилась… пять дней назад. – Женщина положила руку мне на плечо. – Вы только успокойтесь.

– Нет… нет, постойте!.. – Показалось, будто мне выстрелили в затылок.

– Я дам вам адрес, узнаете, где ее похоронили… Скажете вашим общим друзьям. Аня была очень хорошая. Мы с ней часто разговаривали. Знаете, как теперь принято? С уборщицами никто особо не общается. Второй сорт. А ведь…

Но я уже ничего не слышал. Метнулся на улицу и побежал, не разбирая дороги, пока не оказался в самом конце парка. Там остановился. На негнущихся ногах подошел к ближайшей скамейке и рухнул на нее.

Я не чувствовал своего дыхания. Во рту пересохло, сердце бешено колотилось. Меня будто сожгли изнутри… Ее больше нет…

Она умерла. Я никогда ее не увижу. Никогда. НИКОГДА! Мне хотелось завыть, но сил уже не осталось. Ее не вернуть. Ничего не вернуть. Не отмотать назад. Никогда…

Ты больше не возьмешь ее за руку, не ощутишь тепло ее губ, ее запах. Не услышишь дыхание у твоего уха. Ее глаза больше не блестят. Они закрыты. Ты так и не увидел их в последний раз. Глаза цвета Балтийского моря.

Я уткнул лицо в ладони и беззвучно зарыдал. У меня не тряслись плечи, как это обычно бывает у плачущих навзрыд. Я не издавал стонов и не хотел в щепки разнести окружающий мир, на это просто не было сил. Я перестал чувствовать свои ладони. Воздух больше не имел запаха. Казалось, я и сам умираю. Все закончилось. Over.

Мне стало бы гораздо легче, если бы на город сегодня вечером упала атомная бомба. Чтобы в одну секунду просто выключили свет и стерли всех нас с лица земли. Все шестнадцать гребаных миллионов живущих здесь и безразличных ко всему людей. Шестнадцать миллионов за одну ЕЕ жизнь.

Но этот город никто не станет бомбить. Не потому, что вокруг Москвы отличная система ПВО, или нет таких бомб, которые могут уничтожить город. Просто никому это не нужно, даже теоретически. У нас нет врагов, нам никто не объявит войну – никто не хочет рисковать падением продаж и здоровьем шестнадцати миллионов потребителей, особенно во время мирового кризиса.

Ничего никогда не изменится. Я буду бессмысленно проживать каждый новый день своей никчемной жизни, приближаясь к своему концу. Я знаю, какими будут эти дни. Я вижу их мертвое небо, их блеклую листву или серый снег. Вижу темные лужи на широких улицах. Я ощущаю их безотрадность каждой порой своего тела.

Дрожащая всем своим рахитичным телом старая Нотовская «семерка» тем не менее сделала милость и разогналась до девяноста километров в час. Видимо, чувствовала, что этот побег из города – ее лебединая песня, как, впрочем, и моя. Разогнавшись, она проехала еще тридцать километров и окончательно заглохла. Я вышел из машины и сел на землю, прислонившись к колесу. Сколько было до Казани, я не знал. Судя по карте – километров двести.

негромко пел из магнитолы Morrissey. Будущее было подсвечено огнями рассыпанных вокруг поля домов. Богом забытый поселок. Свет окон. Лай бездомных собак. Но все же свет.

Дорога от гаража до окрестностей Казани, казалось, была затянута пеленой. Я не видел лиц прохожих и не различал цвета домов и едущих рядом машин. Только смазанные огни светофоров. Единственным ярким пятном был рекламный щит у выезда по Ярославскому шоссе в «замкадье», который я успел детально разглядеть, пока стоял в глухой пробке. Большие красные буквы:

Там, где раньше стояли толпы гастарбайтеров, теперь толкались бывшие менеджеры по продажам, бухгалтера, сотрудники инвестиционных компаний, рекламных агентств и девелоперских контор. В городе некуда было инвестировать, нечего развивать и некого рекламировать. Созданные на выезде из него «Бюро временного трудоустройства» предлагали работодателям секретарш на три часа, курьеров на неделю и бухгалтеров с повременной оплатой. От желающих не было отбоя. Еще год назад многие из них останавливались здесь, чтобы подхватить по дороге на дачу пару таджиков для починки забора. Теперь приезжают за ними. Не часто, но приезжают. Пристально рассматривая, тщательно осведомляясь о навыках и подолгу торгуясь. Несмотря на официально установленные минимальные расценки, все на них плюют. Работа теперь нужна не «с возможностью карьерного роста», не «с гарантированными бонусами», не «с достойным социальным пакетом», а любая.

Телевизор радостно рапортовал, что программой «рациональной альтернативы безработице» уже воспользовались двести тысяч москвичей. Спасибо картелю, что в эти сложные для всех дни, несмотря на… и так далее. Двести тысяч «воспользовавшихся» или двести тысяч тех, которыми «воспользовались». Впрочем, какая теперь разница? Недавно появившаяся у меня тяга к сложению длинных определений в аббревиатуры выдавливала из новой программы последние капли оптимизма. «Реальная Альтернатива Безработице». Р.А.Б. Сколько, вы говорите? Двести тысяч?

Кто теперь обращает внимания на подобные аббревиатуры? Кому интересны такие унизительные совпадения? Машины, пешеходы, дома с горящими окнами. Миллионы и без того униженных людей. Шестнадцать миллионов ко всему безразличных существ. Шестнадцать миллионов отсутствующих…

Я бежал от них без колебаний. Решение почти не обдумывал. Меня больше ничто не держало в Москве. Впрочем, уверенности в том, что Нотов неправ и в Казани настоящая революция, не было никакой. Но мне больше не за что было зацепиться. Мне нужен был любой, даже самый фантастический слух о том, что где-то есть люди, у которых получилось. Те, кто не дал себя сломать.