Шрифт:
Я начинаю понимать.
Он спокойно продолжает:
— В двадцать лет я верил, что Лютер подарил нам надежду. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что он вскоре продал ее стоящим у власти. Старый священник освободил нас от папы и от епископов, но обрек на искупление греха в одиночестве — в мучительном одиночестве, — разрешив священнику соваться в нашу душу, суду — в наше сознание и судить каждый наш поступок, не признавая свободу духа из-за неизменной порочности человеческой натуры. Лютер сорвал со священников черные тряпки лишь затем, чтобы одеть в них сердца людей.
Он переводит дыхание, играя с деревянной стружкой на земле. Ему действительно хотелось рассказать мне это в обмен на мою историю. А мне хотелось его слушать.
— Мне надо, чтобы ты понял, мы с тобой начинали с одинаковых разочарований. Те же люди, которые хотели реформировать церковь, реформировали еще и старую власть, снабдив ее новой маской. Ваши, анабаптистов, надежды были вполне законными: вы отреклись от Лютера и пошли дальше с того места, где он остановился. Но представления о борьбе заставили вас делить мир на белое и черное, христиан и их противников. — Он качает головой. — Подобное мировоззрение обычно помогает выиграть справедливую битву, но его недостаточно для освобождения духа. Напротив, оно может создать новые тюрьмы для души, новые возможности шантажа с помощью морали, новые суды. Смысл, заложенный в истории, которую ты мне рассказал, подтверждает это: Матис, Ротманн, Бокельсон, Батенбург… Разница между папой и пророком лишь в том, что они состязаются друг с другом в монополии на истину, на слово Божье. Я думаю, что это слово каждый должен попытаться найти сам. Я остался вдали от этих сражений и много сделал для этого. — Он взмахивает рукой, указывая на двор, который нас окружает. — Не думай, что это было легко. Не раз я рисковал тюремным заключением и много лет был вынужден жить в подполье.
— Катлин мне говорила.
Он кивает:
— Пару раз меня привлекали к суду. Презрение к муниципальным законам, мошенничество, нанесшее ущерб торговцам тканями. Я выкарабкивался — благодаря тому, что много людей, скитавшихся по всей Европе, пользовались моим именем, вспомни старину Денка, и да упокоится его душа в мире. Я всегда оказывался совершенно не в том месте, откуда на меня поступал сигнал властям. В этом мы с тобой очень похожи…
Я думаю, сколько разных жизней я прожил и сколько имен мне приходилось носить, но не могу вспомнить точное число.
— Я носил разные имена, становясь совершенно другим человеком, так же как и ты. Да, разница между нами очень незначительна.
Мы сидим на ступеньках бок о бок, машинально я поднимаю деревяшку и принимаюсь стругать ее перочинным ножом. Сильный запах мха, растущего в саду повсюду, пьянит: он мне нравится — он напоминает о лесах Германии.
Я догадываюсь, что он хочет продолжить, рассказать мне что-то еще и что он очень долго ждал этого.
— Из Антверпена все кажется более ясным. Даже такой ничтожный кровельщик, как я, может понять уйму вещей, до которых он не смог бы додуматься ни в одном другом месте. Я научился читать и писать, я научился говорить, водя дружбу с торговцами этого города, соблазняя их свободной и счастливой жизнью. Но помимо всего прочего я узнал о вещах, которые движут миром, людьми, религиями. Смотри, здесь бывают купцы из всех стран, сюда прибывают и отбывают по назначению самые разные товары: польскую медь отправляют в Англию и в Португалию, шведские меха — к императорскому двору, золото из Нового Света идет на переработку к местным ювелирам, английская шерсть, минералы из шахт Богемии. Эти перевозки дают работу невероятному множеству людей: торговцам, судовладельцам, морякам, ремесленникам, грузчикам… И естественно, солдатам, гарантирующим безопасность, завоевывающим новые земли, подавляющим восстания. Жизнь целых стран и народов вертится вокруг торговли. Империя Карла V не удержалась бы без Нижних Земель. Нижние Земли — легкие империи: большую часть налогов Карл выкачивает отсюда, прежде всего — из коммерсантов и судовладельцев.
— Поэтому-то они и начали налоговый бунт против императора?
— Вот именно: они устали финансировать его войны и не приносящую никакой прибыли роскошь его двора.
Он вновь вытаскивает монетку, подбрасывает в воздух и ловит, когда она падает.
— Платить рабочим, перевозить товары, оснащать суда, вербовать экипажи, держать наготове стражников, которые защищают грузы от пиратов… Все это можно сделать благодаря лишь одной вещи — деньгам.
Не знаю почему, но, когда он произносит эти слова, меня охватывает дрожь, возможно, и вполне предсказуемая, но от этого не менее жуткая.
— Все зависят от денег, торговцы и императоры, князья и папа — это и роскошь, и война, и торговля.
Он прерывается, словно ему в голову неожиданно пришла новая мысль.
— Если ты закончил вырезать кукол, мне хотелось бы показать тебе одну вещь.
Я озадаченно смотрю на него, он встает и кивком показывает мне, чтобы я шел за ним.
— Идем, небольшая прогулка нам не повредит.
— Это порт, где обращается большая часть товаров всей Европы.
Мы стоим напротив громадного торгового трехмачтовика: движения грузчиков с мешками за плечами, снующих взад и вперед с почти сверхчеловеческими усилиями, впечатляют. Мол запружен людьми, вовлеченными в оживленные переговоры: моряками и рекрутами. В отдалении смутно виднеется испанский патруль — я внутренне содрогаюсь.
— Нет, нет, успокойся. Посреди этого маразма никто тебя не узнает. Эти не из тех, что нарываются на неприятности. Живи и дай жить другим — вот их девиз. Тогда тебе просто не повезло: ты попал в облаву. Идем.
Элои подводит меня к небольшой конторе в каменной стене с выцветшей надписью — я не могу ее прочесть. Увы, мне не слишком знаком письменный язык этой страны.
— Это обменная контора. Торговцы обменивают здесь свои монеты: английские, шведские или из германских княжеств — на флорины или любую другую монету, находящуюся в обращении, в зависимости от того, с какой страной они ведут дела. Валюта меняется, но деньги остаются одними и теми же, не важно, чей профиль на них отштампован.
Мы останавливаемся напротив большого трехэтажного здания. На этот раз я умудряюсь разобрать надпись: ДОМ ТОРГОВЦЕВ И СУДОВЛАДЕЛЬЦЕВ.
— Здесь торговцы решают, какие сделки им заключать: какие благоприятнее всего для их дел.
Мы усердно работаем локтями, выбираясь из толпы: языки и диалекты половины Европы продолжают окружать нас словно Вавилонское столпотворение, хотя здесь, как нам кажется, все понимают всех.
— Видишь эти повозки? Они прибыли из Льежа. Они перевозят шерстяные ткани, произведенные текстильщиками Кондроца, их загрузят вон на те суда, которые, в свою очередь, отвезут обратно в Англию ткани из шерсти, которую купцы из Антверпена закупили на английских овечьих фермах.
— Но это же попросту глупо!
Элои громко смеется:
— Нет. Это выгодно. Возможно, однажды англичане поймут, что им рациональнее развивать текстильные предприятия в своей собственной стране, но пока все обстоит именно так.
Мы идем дальше, удаляясь от канала, к центру города по узким улочкам, куда не проникают солнечные лучи.
— Деньги приводят в движение весь механизм. Если бы не деньги, никто бы и пальцем не пошевельнул и в Антверпене, а возможно, и во всей Европе. Деньги — истинный символ Зверя.
— И что ты этим хочешь сказать?
Мы останавливаемся неподалеку от киоска, где продают капусту и копченые сосиски, их проникающий повсюду запах обволакивает и нас.
— Как, по-твоему, Карл V добился, чтобы его выбрали императором в девятнадцатом? Попросту заплатив. Он подкупил курфюрстов: некто предоставил в его распоряжение большую сумму, чем мог предложить Франциск Французский. А война против крестьян? Кто-то одолжил германским князьям деньги, чтобы снарядить армии, которые вас подавили? А как, по-твоему, Карл V финансирует войну в Италии против французов? И экспедиции против пиратов-сарацин? И антитурецкую кампанию в Венгрии? Возможно, ты считаешь, что у здешних торговцев имеются в распоряжении суммы, необходимые для снаряжения торговых экспедиций? Ничего подобного. Деньги, целая уйма денег предоставляется им под соответствующие проценты. Так это и происходит, друг мой.