Чтение онлайн

— А вот так. Заказали люди Деда Мороза дочке в новогоднюю ночь. А он пришел какой-то странный, подарки девочке дарить отказался, попросил гитару, спел «Владимирский централ», потом с родителями подрался, отцу девочки синяк поставил, а потом говорит: «Где тут у вас балкон?» Потом вышел на балкон и говорит: «Ну, всё. Хули делов! С Новым годом! Мне пора дальше лететь». Рукой на прощание помахал. И прыг вниз.

— И что, разбился?

— Нет, бляха-муха, собрался! Конечно, разбился. Четырнадцатый этаж — не кот нассал.

— А чего это он? — спросил озадаченный старичок, не очень понимая, к чему был весь этот рассказ.

— А фиг его знает, — пожал плечами мужик. — Обкуренный, наверное, был. Или обколотый. Ну, так родители, ясен хер, подали в суд на агентство, которое им Деда Мороза этого прислало. Дочка-то их до сих пор в шоке. Так адвокат, знаете, кого защищал?

— Кого?

— Агентство! — торжествующе подытожил мужик.

— И защитил, — добавил кто-то хмуро в толпе.

— Во-во! — сказал мужик. — И защитил. Вот винт хитрожопый. Доказал, что девочка теперь окончательно поверит в существование Деда Мороза. Кто же еще, говорит, как не сказочный персонаж, может поздравить всех с Новым годом и сигануть с четырнадцатого этажа? Девочке же не сказали, что он разбился? Не сказали. Так что она до сих пор уверена, что Дед Мороз действительно «дальше полетел».

— А как же мордобитие? — спросил старичок.

— Вот мордобитие — это плохо. Но, с другой стороны, всякое бывает, а агентство не может каждого Деда Мороза со Снегурочкой проверять. У них до трех сотен вызовов в день. Так после этого адвокат этот от имени Деда Мороза еще подал на родителей в суд за то, что они, видите ли, вместо того, чтобы милицию вызвать, Деду Морозу показали, где балкон. Видели же, что он ненормальный. А вы говорите, адвокат. Все — одна шайка-лейка.

В этот момент всех попросили в зал на вынесение приговора, и толпа послушно побрела внутрь. И старичок тоже.

Финальная часть прошла как-то сухо и быстро. Коржикову дали три года. Услышав приговор, мужик в свитере повернулся к старичку и показал глазами — вот так-то.

А народ тем временем стал потихоньку тянуться к выходу — в соседнем зале начиналось новое слушание. Там три слесаря с вагоноремонтного завода на спор проверяли, у кого крепче черепная коробка, ударяясь по очереди головами о железную рельсу. Один умер, не приходя в сознание.

Эта история началась так, как и полагается начинаться всем историям, если они претендуют на достоверность, — то есть с рождения. Ведь именно рождение, как ни крути, есть начало всех начал, миновать которое не удавалось пока никому из живых существ. Но как раз таки этот факт и опускается большинством писателей. Иногда из страха цепной реакции (где рождение, там и беременность, где беременность, там и история знакомства родителей — с чего же начинать?), но чаще из-за художественной ненужности предисловия. У таких авторов герою или героине с самого начала повествования уже лет «дцать», а то и «десят». В таком случае всегда можно где-нибудь в середине произведения отбрыкнуться от въедливого читателя коротеньким описанием рождения и детства персонажа. Но в нашей истории такое «отбрыкивание» не только нежелательно, но и непозволительно, ибо с рождения и только с рождения может начаться этот рассказ.

В ночь с 31 мая на 1 июня в райцентре стояла непогода, если к слову «непогода» применимо понятие «стоять». За окном районного роддома, который местные жители для краткости называли райдомом, свистел ветер и качались деревья. По хмурому осеннему небу торопливо бежали тучи, грозя с минуты на минуту разразиться громом и проливным дождем. Акушерка Нина Ивановна, только что принявшая третьи роды за ночь, спала, положив голову на стол. Все роды были тяжелыми. Первая роженица кричала как резаная и, вместо того чтобы заткнуться и тужиться, отбивалась от акушерки и врача руками и ногами. Нина Ивановна дружелюбно давала ей сдачи и приговаривала:

— Любишь ебаться, люби и сыночка родить.

У второй роженицы была двойня, и пришлось делать кесарево сечение, что было более трудоемко, зато не так долго. Третья рожала тихо и сосредоточенно, покорно следуя всем инструкциям врача-гинеколога. Правда, инструкции эти на девяносто процентов состояли из матерных междометий: гинеколог вторые сутки был с похмелья — и на русский язык их переводила акушерка. Но что толку от стараний роженицы, если ребенок так и не перевернулся к родам и потому полез ногами вперед? Из-за этого роды продолжались почти четыре часа, что было еще не худшим вариантом при таком развитии событий. Когда и эти роды были приняты, обессиленные врач и Нина Ивановна разбрелись по своим комнатам, моля Бога, чтобы эта «родовая горячка», как они называли подобный конвейер, закончилась и они смогли бы вздремнуть хотя бы последние два часа смены.

Нина Ивановна, как обычно, пригубила стопку медицинского спирта для успокоения нервов и, сев за стол, мгновенно уснула. Врач-гинеколог, громко матерясь, принял две таблетки анальгина и включил телевизор, под гул которого хорошо засыпал. Но не прошло и получаса, как за окном раздался шум мотора, послышались мужские голоса, и через пару минут в кабинет Нины Ивановны вбежала молоденькая практикантка Зоя. Она стала трясти уснувшую крепким сном акушерку, испуганно шепча:

— Нина Иванна! Нина Иванна! Роженица.

— Что, опять?! — сонно пробурчала акушерка, не поднимая головы.

— Ну да. Надо идти.

Нина Ивановна с трудом оторвала тяжелую голову от стола и посмотрела на Зою заплывшими от сна глазами.

— Ну, ёб твою мать, Зоя! Почему как с тобой в одну смену, так одна и та же хрень!

Зоя отчаянно заморгала мгновенно намокшими ресницами, и рот ее искривился.

— Я же не виновата, — выдавила она, всхлипывая.

— Ну всё, всё, — поморщилась Нина Ивановна. — Иди лучше Павла Борисыча кликни.

— Ой, нет, — моментально перестав всхлипывать, испуганно сказала Зоя. — Он в прошлый раз в меня табуреткой запустил. Сказал, что я рожениц приманиваю. Типа в мою смену всегда перебор.

— Ладно! — хмуро процедила акушерка и, шаркая усталыми ногами, побрела в коридор.

Четвертая роженица была из области — простая деревенская девка с выпученными коровьими глазами, в которых, казалось, с момента рождения и уже, видимо, до смерти застыло испуганное удивление. Она ничего не говорила, не охала и не стонала. Держалась одной рукой за живот, словно готовилась, если что, подхватить выскользнувший плод.