Пылающий лед
Шрифт:
Я кивнул на здоровенные раздвижные ворота цеха. Надо полагать, именно через них в цех заезжали фуры. Или подводы, или оленьи упряжки, или на чем тут еще вывозили готовую продукцию…
– Половину бойцов уложим, пока до того ангара доберемся, – мрачно произнес Баг.
– Я с остальными обеспечиваю огневую поддержку, – продолжал я, проигнорировав реплику сержанта.
– Поддержку? Чем? – поинтересовался Багиров вовсе уж безнадежным тоном.
Водится за ним такое – пока бойцы не слышат, любит пророчить неудачи и предрекать потери. Зато в бою, командуя «манулами», – орел!
Однако сержант прав – средств огневой поддержки у нас нет. Даже разборную безоткатку и два переносных РК, полагавшиеся роте по штату, перед десантированием изъяли. Дабы не повредить невзначай будущие трофеи, заинтересовавшие генерала. Ну а раз тушенка нам досталась целой и невредимой, не грех теперь вооружиться поосновательнее.
– Будем бить врага его оружием, – вразумил я Багирова.
– Дробовиками? Хреноватое оружие…
– Зенитками. Вон те две скорострелки… – На карте подсветилась огневая позиция, обложенная мешками с песком. – Я беру ее с пятью тройками бойцов. И начинаю гвоздить по всему живому на территории, чтоб никто голову не мог поднять. А вы – к ангару.
– Ну, если с зенитками…
Сержанту очень не хотелось продолжать нашу увлекательную игру «найди то, сам не знаю что». Не хотелось атаковать ангар по открытому месту. Не хотелось ради непонятных генеральских заморочек терять бойцов, которые ох как понадобятся, если сюда все же прорвется колонна сепов… И Баг выдвинул последний довод:
– Люди устали, да и голодные, с ночи не евшие. Привал бы минут на пятнадцать…
Ну да, ну да… А тут, глядишь, и колонна подкатит – от речного порта до нас километров десять, не дальний свет… И пожелания генерала Кравцова можно будет проигнорировать: старались, мол, да боевая обстановка не позволила.
Бойцы, словно желая доказать справедливость слов сержанта, время даром не теряли: споро вскрыли банки и за обе щеки употребляли трофейную тушенку, используя десантные ножи в качестве столовых приборов. Сухой паек у нас имелся, но когда еще доведется отведать тушенки из настоящего, не синтетического мяса?
– Устали, говоришь? Ну так сейчас я их взбодрю…
Я переключился на общий канал и гаркнул:
– Подъем, парни! За мной! Банки можете захватить с собой!
После доедят… Кто захочет, конечно.
Через полминуты бойцы столпились в разделочной, примыкавшей к цеху. Пахло кровью – несвежей, давно свернувшейся. Пахло требухой. Вдоль стены на крюках висел исходный продукт, туши.
С десяток северных оленей, еще какая-то более массивная зверюга – не то корова, не то лошадь местной некрупной породы. Несколько туш поменьше, козы или, что более вероятно, собаки, – надо быть зоологом или хотя бы мясником, чтобы уверенно опознать ободранных, обезглавленных и подготовленных к разделке животных.
Но туши, свисающие с последних пяти крюков, узнавались сразу. С первого взгляда. Даже в обезглавленном, ободранном и выпотрошенном виде.
Когда «манулы» поняли, что они видят, у меня за спиной раздались вполне ожидаемые звуки – тушенка извергалась обратно.
Ничего, с пустым желудком воевать легче.
8. Как нарушают уставы
Алька перехватил одобрительный взгляд Багирова и понял, чем доволен сержант, – тушенка у парня обратно не полезла. В отличие от некоторых других бойцов их взвода. Но Алька попал в учебку не из родительского дома, а бедовал до нее два года – два самых кошмарных голодных года – в лесах Заплюсья. С такой закалкой желудок не так-то просто заставить расстаться с содержимым…
– Смотрите! Запоминайте! – гремел капитан, ладно хоть не через «балалайку». – Может, это наши боевые товарищи из тех разведгрупп, что не вернулись. А может, местные, не захотевшие жить в их поганой республике. Но знайте: если мы сегодня не победим – повиснем здесь, на этих крюках! Все на исходные! Готовимся к атаке!
Сержант Баг продублировал приказ командира:
– ВПЕРЕД, «МАНУЛЫ»! ОТХРЕНАЧИМ ЛЮДОЕДОВ!
Альке захотелось вдруг, чтобы в назатыльник шлема ударила вражья пуля и разнесла вдребезги проклятую «балалайку». Судьба собственной головы при таком повороте дел парня совершенно не взволновала…
Двигатели, откатывавшие створки, не работали. Ворота цеха вынесли направленным взрывом. Внутрь ворвалось солнце, и холодный ветерок, и звуки пальбы.
Алька бежал, повинуясь диким воплям сержанта, стрелял, не очень понимая – куда и в кого. Новая команда – и он упал, залег за обломком какой-то железобетонной конструкции, не то сваи, не то чего-то похожего. Над головой с воем неслись реактивные снаряды и просто снаряды, – но вроде били не по десантникам, по сепам – Алька уже не мог разобраться, кто стреляет и из чего.
Он лежал, дожидаясь новой команды. Лежал, уткнувшись носом в сугробчик, притаившийся в тени сваи, – маленький, почерневший, изъязвленный солнечными лучами, доживающий последние дни осколок зимы. Подумалось вдруг, что весь их мир, как этот сугробчик. Остаток чего-то большого и белого. И вся их жизнь – лишь доживание… А новой зимы не будет.
Потом прогремела очередная команда, Алька попробовал вскочить – не получилось: рука, на которую он оперся, подломилась… Увидел кровь на левом рукаве, вспоротую кевлайкру, удивился – как, когда? Ничего вроде не чувствовал… Кое-как поднялся, кое-как побежал.
Рифленая стена ангара все ближе – закругленная, плавно переходящая в крышу. Видны на ней дыры с рваными краями и россыпи пулевых отверстий.
– ЛЕВЕЕ! – надрывался сержант.
Алька забрал левее, обогнул угол ангара. Позиция, раскуроченная взрывом. Опрокинутый миномет. Разбросанные мешки с песком, многие вспороты, и песок из них высыпался какой-то странный, белесый… Трупы. Сепы, двое своих… Когда успели? Ворота полуоткрыты, за ними темнота. Кто-то из «манулов», ныряющий внутрь. Алька – за ним. Полумрак. Алые пунктиры трассеров. Хлопок подствольника. Автомат дергается в руках, плюется огнем и смертью. Удар по шлему. Темнота.