Чтение онлайн

Мальчик играл с друзьями, упал и сильно разбился. Его друг хотел бросить мальчика в колодец, чтобы все скрыть и не отвечать перед родителями. Его враг побоялся, что подозрения тогда падут на него, пошел к отцу мальчика и все рассказал ему. Ребенок был спасен.

В этой главе речь идет о «низшем я», о земной индивидуальности человека. Она существует лишь до последнего вздоха, после смерти же уничтожается.

Некий старец шел с толпою мюридов по дороге. Желая испытать их преданность, он внезапно выпустил громкий ветер из живота. Пораженные его невоспитанностью, мюриды разбежались. Остался лишь один из них. На вопрос старца, почему он не последовал за остальными, мюрид ответил: «Если не ветром меня принесло к тебе, то покину ли я тебя из-за первого же ветра?»

Говоря о своем времени, Низами горько жалуется на падение нра» вов и двуличность современников. Истинным же другом можно считать лишь того, кто умеет беречь тайны.

Царь Джамшид приблизил к себе некоего юношу и доверил ему свои тайны. Юноша так тщательно оберегал эти тайны, что, боясь проговориться, вообще перестал говорить и заболел.

Хоть земное «я» и конечно, но час ухода из мира — не конец всего, а момент расплаты за все. Нашедший правильный путь в жизни, поправший земные блага, может подняться выше ангела.

У Харун Ар-Рашида был брадобрей, который, выполняя свои обязанности, внезапно начинал говорить халифу дерзости. Решили, что он, очевидно, случайно наступает на место, где зарыт клад, ибо человека, наступившего на клад, даже если он не знает об этом, всегда обуревает гордыня. Подняли пол, раскопали землю и действительно нашли клад.

Низами осыпает современников горькими упреками. Они не только не хотят признать его заслуг, но стремятся его опорочить. Поэтому лучше вообще замолчать, чтобы не подвергать себя больше нападкам.

Сокол потому пользуется почетом и сидит на царской руке, что он безгласен, а сладкогласный соловей живет в унижении и питается червями.

О писец, да пошлет тебе доброе утро Аллах! Вот я узником стал, как перо у поэта в руках. Этот род стихотворства превыше небесного свода. Дал стихам мой калам все цвета, что являет природа. Я алмазы расплавил, единым желаньем горя, Коль не сделать кинжал, то хоть ножик сковать для царя. Ибо в камне таилась руда для меча моих песен, И кузнечный мой горн был для дела великого тесен. Если б небо послало мне счастье, простив за грехи, То полжизни своей не истратил бы я на стихи. Сердце мне говорит, что я грех совершил в самом деле: Под каламом моим этой книги листки почернели. Здесь шатер новобрачных, и все, что таится внутри, Под пером заблистало за три иль четыре зари. Вот шашлык из ягненка — что ж дым ты глотаешь и ныне? Что ты в вяленом мясе находишь, в сухой солонине? Так иди же и сделай неспешность своим ремеслом, А начнешь размышлять — размышляй с просветленным умом. Если в слове моем отойти от добра — искушенье, Это слово рукою сотри, я даю разрешенье. Если поднял я стяг, где не истина знанья, а ложь, То и слово мое, и меня самого уничтожь. Если б я полагал, что мои сочинения низки, То по всем городам я не слал бы в подарок их списки. Стихотворчеством скован, я в этой сижу стороне, Но все стороны света охотно покорствуют мне. И сказало мне время: «Ведь ты не земля, — подвигайся! Что бесплодно лежишь, как в пустыне земля? Подвигайся!» Я сказал: «Сокровеннейшим, девственным мыслям моим Не в чем выйти: по росту одежды не сделали им. Есть лишь полукафтан, до колен он доходит, не боле, Потому-то они на коленях стоят поневоле. Им бы надо украсить нарядной одеждою стан, Встать им было б прилично, забыли бы полукафтан». Молодой или старый, в одном все окажутся правы: Ничего до сих пор не добился я — разве лишь славы. Ни волненья толпы, ни червонцев не вижу за труд,— Знай торгуй на базаре! Добьешься ли большего тут? Как петлею Гянджа захлестнула мне шею; однако Я, хоть петель не плел, покорил все богатства Ирака. «Эй ты, раб! — этот крик повсеместно был поднят людьми.— Что еще за Гянджа? И откуда и кто — Низами?» Богу слава за то, что дописана книга до точки Прежде, нежели смерть отказала в последней отсрочке. Низами эту книгу старался украсить как мог — В драгоценных камнях утопил с головы и до ног. Благодатно да будет, что светлую россыпь жемчужин Подношу я царю, что не менее с щедростью дружен. Книгу птица пера в высоту от земли вознесла, Над бумагою птица раскрыла два легких крыла, Головою ступая, жемчужины с губ расточала: О сокровищах тайн драгоценную книгу кончала. Эту книгу пометить, чтоб верно судить о былом, Надо первым рабиа и двадцать четвертым числом. Пять веков пролетело со времени бегства пророка, Года семьдесят два ты прибавишь для точности срока.

Перевод К. Липскерова

Низами просит Аллаха благословить его на создание поэмы, повести его путем истины и дать ему успех, чтобы люди испытывали радость, читая его творение.

Глава содержит восхваление творца вселенной, единого и но познаваемого разумом.

В главе говорится о том, что причиной вращения небесных сфер может быть только первоначальный толчок, исходящий от творца, и что в поклонении ему следует предельно умалить себя, свое «я».

Низами молит бога о прощении всех проступков перед ним, и прежде всего греха непокорности его велениям, молит даровать ему правый путь.

Глава содержит восхваление пророка Мухаммеда — последнего и величайшего из всех пророков.

В главе рассказано о том, как иранский Сельджукид Тогрул II предложил Низами написать новую поэму о любви и обещал ему за ото награду.

Низами восхваляет своего первого заказчика Тогрула, его мощь, его обширные владения и желает ему удачи.

Глава содержит восхваление второго заказчика поэмы, правителя Гянджи из династии Ильдигизидов.

Низами продолжает восхваление Джахан-Пехлевана и далее говорит о своей уединенной, проходящей в молитвах жизни подвижника.

Глава содержит восхваление третьего заказчика поэмы — Кызыл-Арслана, брата Джахан-Пехлевана, вступившего на престол после смерти последнего.

В этой главе Низами излагает веления тайного внутреннего голоса, голоса сердца, повелевшего ему писать лишь должное, не тратя слов даром:

Писать не надо слов, идущих не от мысли, Их говорить нельзя. Своими их не числи. Не сложно нанизать слова свои на стих, Но крепость дай стихам, чтоб устоять на них.

Далее Низами рассказывает, что он в уединении предался глубоким раздумьям о том, как же ему, праведному отшельнику, создавшему уже «Сокровищницу тайн», духовную поэму, писать теперь о любви:

«Сокровищницу тайн» создать я был во власти, К чему ж мне вновь страдать, изображая страсти? Но нет ведь никого из смертных в наших днях, Кто б страсти не питал к страницам о страстях, И страсть я замесил со сладостной приправой Для всех отравленных любовною отравой.