Чтение онлайн

Я не могу.

Теперь это уже говорила я.

Я не могу. Я хочу устроить сцену. Хочу умолять его передумать. Я не могу. И не потому, что это, как я знаю, ничего не изменит. Просто не могу.

Осознав это, я снова расплакалась. Так безудержно я не рыдала с тех пор, как полиция сообщила мне о гибели Эрика. Но теперь мои муки усугубляли двадцать лет жизни, прожитые без любви.

Гибель надежды.

Я подошла к креслу, не замечая, что в комнате не горит свет, что я одна в темноте. Я вспомнила все, что происходило со мной с пятницы. Каждую беседу, все, что мы рассказывали друг другу, как он первый раз коснулся моей руки, как он первый раз, в парке, взял меня за руку, его нервный восторг, когда он снял с себя безликий наряд страхового агента, как я поведала ему про Эрика, как он поведал мне про Сару, как вместе мы поняли, что полюбили друг друга. Вспомнила наш первый невероятный поцелуй, как мы ехали в такси до этой гостиницы, как он в первые минуты интимной близости пообещал, что всегда будет принадлежать мне, как мы признавались друг другу в любви и строили планы на будущее.

А потом…

Гибель надежды.

Я не могу.

Я хотела бы свалить все это на жар, на вирус, которому я временно поддалась. Но я знала, что это было настоящее, подлинное, реальное. И от того мне было еще тяжелей. Будь это просто некое дурацкое безумное увлечение… Ничего подобного. Именно о таких отношениях я грезила в глубине души, жаждала, чтобы именно такая великая любовь скрасила остатки моих дней. И вот, стоило мне на мгновение увидеть свою новую жизнь, поверить в то, что эта прекрасная действительность и есть мое будущее, как все великолепное здание рухнуло, только его построили…

Теперь мне хотелось неистовствовать, обратить свое горе в беспримесную неразбавленную ярость. Но бешенство, злость — это не для меня; я просто не способна гневаться так неистово. И главное: этого мужчину я любила, и он тоже любил меня, как никто другой. Поэтому мною владело лишь острое чувство утраты. И обида.

В комнате сгущалась темнота. Я пребывала в полнейшем оцепенении. Тот факт, что он оставил здесь и свою новую куртку, и свои новые очки… В более категоричной форме он не мог бы заявить о своем намерении отказаться от перемен, о желании вернуться в оболочку своего старого «я» и в ту жизнь, что ему ненавистна. Сколь я ни была ошеломлена, ко мне возвращалась рассудительность, но я знала, что вскоре, как только я осмыслю весь трагизм случившегося, мой рационализм потонет в еще более мучительном горе.

Бип.

О боже! Сообщение! Он прислал мне сообщение. Написал, что совершил чудовищную ошибку и прямо сейчас едет ко мне.

Я схватила телефон. Да, пришло сообщение. От Люси. Меня опять затрясло. Глаза наполнились слезами. Меня душили рыдания. Вот и улетучилось мгновение мнимого клинического спокойствия. Я отерла глаза и всмотрелась в дисплей.

«Просто хотела отметиться и узнать последние новости. Теряюсь в догадках! Квартира твоя в любое время дня и ночи. До завтра. Жутко тебе завидую. Хотя ничего не знаю, лишь предполагаю!. Люблю. Люси».

Стараясь не потерять самообладания, я набрала ее номер. Люси ответила со второго звонка.

— Привет! — обрадованно воскликнула она. Судя по ее тону, она поняла, что в моей жизни появилась любовь — то, чего нам обеим не хватало. — Значит, сейчас мы можем с тобой поговорить?

— Мне нужна подруга, — произнесла я мертвым, выдохшимся голосом.

— О боже. Я думала…

— Что новости хорошие? Были хорошие. Но…

Я умолкла, с трудом сдерживая слезы.

— О, Лора… — Это прозвучало так печально.

— Я еще в Бостоне. Мне нужно добраться до своей машины, она возле аэропорта. Примерно через три с половиной часа я могла бы быть у тебя.

— Приезжай. Я не лягу спать, буду тебя ждать.

Я прошла в ванную и умылась, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Потом вернулась в спальню, быстро сложила кожаную куртку — так же, как в свое время сворачивала кожаную куртку, принадлежавшую Эрику; он купил ее в кембриджском военторге. Почти все его вещи я отдала, а куртку сохранила, потому что он ее очень любил и носил почти круглый год, только летом, в знойную погоду, не надевал. И потому что это тоже была летчицкая куртка старого образца в стиле периода Второй мировой войны. Как и та, что я сейчас быстро запихнула в свой маленький чемодан. Потом, сунув в карман его очки, я вытащила складную ручку чемодана и направилась к выходу. Я не оглядывалась — боялась снова расплакаться.

Вышла из гостиницы на улицу. Рядом дежурили два такси. У одного из водителей я поинтересовалась, во сколько мне обойдется проезд до гостиницы «Хэмптон-корт», расположенной близ аэропорта. Он сказал, что это будет стоить примерно тридцать баксов плюс три семьдесят пять за проезд через туннель, ну и, конечно, чаевые. В общем и целом — сорок долларов. Обычно я не трачу столько на такую роскошь, как такси. Поэтому я перешла через дорогу, села в метро на станции «Парк-стейшн», заплатила два доллара и уже через полчаса была в аэропорту. Там мне пришлось двадцать минут ждать гостиничного автобуса, который останавливался у каждого терминала и доставил меня в гостиницу лишь к половине восьмого.

Автомобиль мой находился на гостиничной стоянке, там же, где я оставила его два дня назад. Укладывая в багажник чемодан, я думала: теперь я совсем не та женщина, что выходила из этой машины сорок восемь часов назад. Но другой мой внутренний голос возразил: в твоей судьбе изменилось одно — прибавилась еще одна большая печаль, с которой ты теперь пойдешь по жизни.

Всю дорогу на север я ехала по пустой автостраде. На всю мощь включила радио и, слушая вечерние передачи, пыталась отвлечься от своего горя. Периодически вытирая слезы, я жала на педаль акселератора и уже около половины десятого остановилась перед домом Люси. Всю дорогу до Мэна меня мучил один вопрос: если б я проявила больше чуткости, лучше прочувствовала ситуацию — сказала бы ему: «Да, давай вместе сходим в магазин красок, а потом заберем свои вещи из гостиницы у аэропорта», — были бы мы теперь в постели в нашем люксе, изливая свой восторг по поводу того, как нам повезло, что мы обрели столь удивительную любовь на этом жизненном витке?

Этот вопрос был поднят через час после того, как я приехала к Люси. Когда я появилась на пороге ее дома, она, с одного взгляда оценив мое состояние, обняла меня и сказала:

— Тебе нужно выпить.

Люси достала бутылку чего-то французского и красного. Мы устроились в двух мягких креслах у камина. Я стала рассказывать о том, что случилось, — спокойным, бесстрастным тоном. Так человек, ставший свидетелем страшной трагедии, описывает увиденные им события, не сознавая, что его спокойствие — это побочный результат полученной им психической травмы. Наконец я закончила свой рассказ. Люси долго молчала, но я видела, что она пытается совладать с собственными чувствами.