Путница
Шрифт:
– А вам-то оно зачем?
– Да хоть бы знали, что делать!
– И что – теперь знаете?
Жар сердито засопел. Схватка была короткой и отчаянной, хорошо еще, что Альк вначале пытался стряхнуть неприкосновенную для крыса «самку», а уж потом вгрызться в горло «самцу».
– Ну не так бы исп… удивились. И часто с тобой такое?
– Один раз было, – нехотя признался саврянин. – Возле моста. Напугал бродягу какого-то, он меня окликнул, и я опомнился.
– Рыска с тобой говорила.
Альк кивнул. Он помнил – не слова, но ощущение. Так и крыса, наверное, запоминает окружающих ее людей, запахи, голоса, отношения, хоть и неспособна оценить их с человеческой точки зрения.
На этот раз человеческого голоса она не испугалась, пришлось добавить парочку оплеух. Что нужно будет сделать в следующий?
Этим вопросом, видно, задался и Жар, потому что неловко кашлянул и сменил тему:
– Кстати, куда она запропастилась? Сказала же, что умоется и вернется!
– Пойду гляну. – Саврянин отложил как раз доведенный до ума меч.
Альк нашел Рыску на берегу, в шатре старой ивы. Девушка сидела, привалившись спиной к стволу, и так сосредоточенно глядела на поджатые к груди колени, словно там был начертан ответ на вопрос о смысле жизни. Подол бального платья напоминал половую тряпку, которой мыли заброшенную на год избу: черный, мокрый. Кончики ивовых ветвей колыхались в воде, как волосы утопленницы. Прибитая к берегу тина пахла дохлой рыбой.
Саврянин постоял рядом, тоже поглядел. Ответа не нашел, но вид на декольте был неплох.
– На будущее: мы с тобой не на сеновале кувыркались, чтобы туда-сюда, ах, помедленнее, милый. Если уж «зажгла» «свечу» – бери силу рывком, как занозу вытаскиваешь. Иначе только больнее.
Рыске на юбку капнуло. Девушка недоуменно подняла голову, Альк выругался и зажал нос пальцами. Когда ж она остановится-то?! Чуть заговоришь – снова течь начинает.
– Тебе очень плохо? – так жалобно спросила Рыска, будто это на нее, а не на Алька накатило безумие и теперь приходится оправдываться за совершенные злодеяния.
– Нет, что ты, – сердито прогнусавил саврянин. – Не беспокойся, мне просто плохо.
– Ты же сам велел мне выбирать!
– Тогда почему ты сразу бросаешься оправдываться?
– Я не… – Рыска осеклась и снова уставилась вниз. – Я не хочу быть путницей.
– А тебя никто и не просит. – Альк прислонился к стволу, задрал голову. Туман обволакивал иву, как сметана, струйками просачиваясь между ветвями. – Тебя заставляют, потому что иначе все мы умрем.
– Мне такой дар не нужен! – с отчаянием выкрикнула девушка коленям. – Я вообще, может, с детства мечтаю от него избавиться!
– Ну это как раз проще простого. – Саврянин сорвал один листик, растер в пальцах и стряхнул на землю. – Убей человека.
– Что-о-о?! – потрясенно уставилась на него девушка.
– Воспользуйся при изменении пути не «свечой», а человеком, – невозмутимо пояснил Альк. – Вытяни из него силу – ведь немножко везения есть у каждого – до последней капли, и, когда он умрет, уйдет и твой дар.
– Предлагаешь мне замарать руки кровью?!
– С рук кровь легко смывается, – заверил ее саврянин. – Пополощешь в холодной водичке, и все. Так что, пойдем снимать с тебя проклятие бывшего путника? Поймаем какую-нибудь бабку, я подержу, а ты на что-нибудь используешь…
– Нет!!!
– Ах да, забыл, проклятая женская солидарность. – Альк осторожно потрогал переносицу. – Тогда дедку. Такого старенького и горбатенького, чтоб не жалко было.
– Мне всех жалко!
– Тогда терпи, путница. – Саврянин рискнул опустить голову, а потом и присесть на корточки у самой воды. Кровь действительно смывалась легко, но каждая капелька превращалась в здоровенное розовое пятно, долго не тающее в стоячей воде.
– Альк…
– Чего?
– Я так больше не могу, – тоскливо пролепетала Рыска, совсем утыкаясь лицом в колени. – Это не жизнь, а какой-то кошмар! Хорошего пути как будто вообще нет, мы постоянно выбираем только между плохим и очень плохим, и я совсем не уверена, что правильно…
– А ты помолись, – серьезно посоветовал Альк, отряхивая руки.
Рыска засопела в подол.
– Кажется, я уже не верю в богов, – боязливым шепотом призналась она, как будто Хольга подслушивала возле ивы. – С такими-то мольцами… Может, они их сами и выдумали ради дармовой колбасы!
– А зачем тебе боги? – удивился саврянин. – Молитва нужна, чтобы поверить в себя. Чтобы утвердиться в мысли, что на нашей стороне правда, а значит, мы победим.
– А она точно на нашей?
– С нашей точки зрения – да.
– Какая ж это тогда правда?! – разочарованно протянула Рыска. – Она должна быть настоящей, всехней!
– И как ты себе это представляешь? – хмыкнул белокосый. – Заяц хочет жить, а волк хочет есть. Кто-то мечтает о дождливом лете, кто-то о жарком. Рано или поздно все равно придется сделать выбор, на каком ты пути. И наречь его хорошим.
– Ага, на путничьем или на крысином, – с досадой поддакнула девушка, выныривая из подола.
– Верно, – легко согласился Альк, подхватывая ее под мышки и ставя на ноги. – И, по мнению крысы, кража «тени» как раз то, чего хочет от нас Хольга. Пойдем. Надо же наконец узнать, из-за чего мы так мучились!
Толпа просителей уменьшилась едва ли на треть, но приемное время подошло к концу, и стража стала выгонять разочарованно ворчащих людей из зала. Громко протестовать никто не решался: спасибо батюшке тсарю, что хоть один день в месяц отводит на разбор жалоб простого люда. Прошлый вообще только раз в год снисходил; Витор Суровый, впрочем, последние лет пять показывался в зале все реже, и дела разбирал его высочество Шарес. Впрочем, народ это устраивало: тсаревич был толковый и справедливый, некоторые именно к нему напрашивались.
Двери захлопнулись, шум за ними стал утихать, отдаляться. Шарес все еще улыбался: весчанский мужичок, дошедший в поисках правды до самого дворца, оказался таким бесхитростно-забавным и так красочно расписывал свое горе, что тсаревич без колебаний присудил его богатому соседу не только вернуть межу на место, но и отдать те пять мешков пшеницы, что вор успел вырастить на чужой землице. Мужичок на радостях в пляс пустился, под общий смех славя «тсаревича-заступника» и клянясь ему в вечной преданности. Еле выпроводили, еще и стражника от избытка чувств напоследок поцеловал.