Чтение онлайн

Через три дня неспешного путешествия пришли к маленькому оазису вроде того, где росли три пальмы. Здесь пальм было пять.

К утру следующего дня Джамар («преданный всему хорошему») и Вадрин («принесённый рекой» или «выловленный из воды») начали новую жизнь.

За имя надо было сделать подарок, но имущества у Амада-Вадрина было всего ничего. Пришлось расстаться с одной из медных монеток. В ней просверлили дырочку, и теперь она стала украшением и досталось единственной женщине клана.

Новая жизнь оказалась такой же, как прежняя. Амад набирался сил, и они с Сариссом каждый день уходили на прогулки всё дальше. Искали дрова или какую живность, которую всё равно нечем было убить.

Впрочем, для таких прогулок появилась и ещё одна причина.

Амад открыл для себя поцелуи.

– -------------------------------------------

Примечания :

* озан — поэт-певец

** вади — высохшее русло реки

Предупреждение:

В главе 16 содержится графическое описание физического сексуального контакта. Для понимания внешнего сюжета глава большого значения не имеет и может быть пропущена. Дана для контраста с одной из последующих глав.

Он открыл для себя поцелуи.

Сперва они целуются по ночам, в темноте. Но потом этого становится мало, Амаду хочется видеть. Они забираются под кусты неподалёку, но куст ракна хитёр: его листики постоянно поворачиваются ребром к солнцу — ни укрытия, ни тени.

Мужчины клана, как и везде, любят друг друга. Женщин мало, а страсти много. Вот и слышит пустыня ночные вздохи, вот и случаются целые истории — ревности, любви, разлуки — среди её сынов. Сердцу не прикажешь.

Но прилюдная любовь под запретом. Агрон Бар-Генти строго следит за этим, и ослушникам грозит изгнание.

Хочешь любви — уединяйся. Они и уединяются. Но любопытные носы лезут во все щели и знают всё обо всех, до мельчайших деталей. Как будто другого занятия нет у мальчишек, как следить за взрослыми!

Скользкие, распалённые, измученные поцелуями — они натыкаются на горящие любопытством чёрные глаза и уходят подальше, туда, куда детям ход запрещён.

Там, за барханами, они наконец утоляют свой голод.

Амад впивается в губы Сарисса, теребит, нащупывает, испытывает своими — ноющими от страсти.

Он хочет знать его рот, как никогда не знал ничего, кроме пустыни. И он изучает. Каждый уголок — отдельно. Ямочку у изгиба, складку губ посередине, выпуклость, под которой чувствуется кровь, впадину под нижней губой, в которой всегда тень. Сарисс терпит, потом стонет, раскрывает рот, и Амад замирает над ним, как коршун, — новые перспективы! Он проникает в рот, как умирающий от жажды — в желанный колодец.

Ему хочется большего, хочется всё, но он пока только вылизывает нёбо, щёки изнутри, нащупывает дорожку в гортань, вытягивая язык до предела — так, что начинает саднить уздечка, но зато открывается горячая упругая гортань!

Амад тискает этот рот, как тискают девку в пьяном угаре, не считаясь с болью, до вспухающих синих волдырей, до измятых, растянутых уголков. Это делает губы Сарисса порочными, доступными. Амад каждый раз лишает их невинности. Ангел падает наземь, в жадные объятия.

Он расстилает пустыню под Сариссом и заставляет того тянуться за лаской, как трава тянется за дождём. Он обрушивает град поцелуев, укусов, щипков и поглаживаний, трудится, как дехканин над смуглой землёй — без устали.

Гладит, треплет, вылизывает, заставляет вертеться, подставляясь под бессчётные касания. Переворачивает на живот (звякает золотой неснимаемый пояс), раздвигает сокровенное.

— Хочу, чтобы ты стал широким, — говорит он, целуя прямо в тёмную упругую звёздочку. Она чуть поддаётся под атакующим языком. Сарисс испуганно поджимается. Амад смеётся.

— Хочу входить в тебя, как в море, свободно! Хочу смотреть, — дополняет он свои желания.

Сарисс постанывает от первой глубокой ласки. Язык Амада сменяется осторожным пальцем. Сариссу стыдно, он прячет лицо. От кого? Вокруг пустыня.

Амад снова ласкает, щекочет, просовывает язык, теребит, требуя:

— Открой свой цветок. Дай посмотреть.

Зад Сарисса подрагивает, но уступает, раскрывая розовый зев, — внутри тёмный багрянец, бледная скользкая кожица, никогда не знавшая солнца.

Амад стискивает зубы. В голове всё плывёт, но он шепчет, припадая к уху любимого:

— Хочу тебя так… — Он втыкает два пальца, щедро смоченных слюной. — Хочу тебя раздвинуть, до самых косточек…

Сарисс в ужасе. Притворном. Смущённом. Не отнимает горячей расслабленной плоти от жадных пальцев, позволяет всё больше и больше. Всё дальше и глубже, только ахает от неожиданных поворотов.

Наступает некий предел, и Амад терпеливо вылизывает, утешает оскорблённую столь дерзким вторжением дырочку. Когда она доверчиво размякает под его губами, льёт масло — слюной уже не обойтись.

Смазывает всю руку — Сарисс наблюдает искоса, глаза его расширяются пока только от любопытства. Он ещё не понимает. Амад успокаивающе ложится рядом, небрежно поглаживает чудесную выпуклость, палец соскальзывает в ложбинку, нащупывает вход и снова повторяет ласку. Один. Несколько мягких движений. Сарисс прислушивается к ощущениям и понимает: Амад прав — сейчас этого уже мало. Он нетерпеливо ёрзает.

Амад улыбается: ну вот и славно!

Второй — очень недолго, третий — на полную длину. Сарисс охает, прикрывает глаза.