Чтение онлайн

— Вот так. Я не стану вас уговаривать, — продолжал доктор. — Тут дело такое, что ни уговаривать, ни торговаться нельзя — не в деньгах оно. Вы же сюда уже пришли, братья, вы уже тут... Я только прочту вам эту прокламацию, чтоб вы знали, что вас ждет. Ее сам генерал Гурко написал — к нам она...

Доктор поднес к глазам лист бумаги. В толпе зашумели, зашушукались.

— Слышите, сам генерал Гурко!..

— Тише! Тише, послушаем...

— Генерал Гурко!..

Доктор откашлялся, откинул волосы назад и принялся читать:

— «Болгары! Нам предстоит сделать решительный шаг против ваших ненавистных поработителей. Нам предстоит перейти через Балканский хребет. Вы должны нам помочь переправить через горы орудия, перенести снаряжение и боеприпасы, сухари. Главной вашей наградой будет избавление от многовекового рабства. Вам сейчас трудно, но русским еще труднее. Они страдают за вашу свободу, а вы — за свою собственную. Но трудное время минет, братья болгары, и вы будете благодарить господа бога!»

Он кончил читать, опустил руку, в которой держал прокламацию, и не прибавил от себя ни слова. Крестьяне словно оцепенели. Потом вдруг вся огромная толпа оживилась, загудела, закричала. Коста тоже кричал изо всех сил, и только, когда голос его окончательно сорвался, он понял, что кричал «ура».

Выходя из дворца мютесарифа, где ему пришлось вести долгий и неприятный разговор с главнокомандующим, который был капризен до невозможности, Сен-Клер увидел украшенный флажками фаэтон леди Стренгфорд, подъезжавший к дворцу. Сен-Клер был раздражен, зол и хотел поскорее прогуляться, чтобы обдумать все с самого начала, но воспитанность не позволила ему уйти, не поздоровавшись с виконтессой. Подождав, когда фаэтон остановится перед высоким порталом резиденции турецкого вельможи, и увидев, что напротив виконтессы сидит в нахлобученном по самые брови цилиндре доктор Грин, он с привычной улыбкой поклонился им.

— Как поживаете, Джордж? — спросила его виконтесса, протягивая руку в изящной бежевой перчатке и осторожно выходя из фаэтона. — И вы приглашены тоже?

— Нет, нет. Я уже свое отбыл... А зачем пожаловали вы? Что у вас, леди Эмили?

— Затруднения, Джордж.

— Затруднения! — вдруг вспыхнул Грин. — Лучше скажите — эта вечная неразбериха, леди Эмили! От нас требуют, чтобы мы принимали вдвое больше раненых.

— Но ведь это только проект, доктор. Они, возможно, сами убедятся...

— Это самый настоящий идиотизм, виконтесса! Извините. Готовить наступление и не дать ни одного врача, никаких медикаментов... Как это называется, скажите?

— Меня удивляет ваша горячность, старина! — иронически усмехнулся Сен-Клер. — Я думал, что вас интересует только чистая медицина, эксперимент.

Грин бросил на него неприязненный взгляд, словно именно он был виноват во всей этой турецкой неразберихе, проворчал: «Пойдемте, леди Эмили!» — и направился к входу.

— Да, в последнее время мы стали очень нервными, очень, — сказала виконтесса с тем примиренно страдальческим выражением лица, какое у нее появлялось всегда, когда речь заходила о войне, но тут же, словно вспомнив о чем-то, заторопилась, подошла к доктору Грину, который ждал ее у входа, и оба они исчезли за массивной дверью.

Сен-Клер, обогнув дворец, прошел мимо синей мечети Челеби, мимо квадратной башни с часами и Караколы и спустился к чаршии. Здесь было необычно тихо и пусто. Большинство лавок стояли запертые — их хозяева болгары еще работали на сооружении редутов. Но и в тех лавках, что были открыты, покупать было нечего — люди только входили и выходили. Ходовые товары в них давно кончились, а новые крестьяне почти не доставляли.

Сен-Клер шел по чаршии безо всякой цели, время от времени отвечал на поклоны знакомых, иногда с улыбкой, или обменивался ничего не значащими фразами вроде: «Холодно сегодня, не правда ли?» Его острый, злой взгляд не задерживался ни на чем.

Хотя в жизни его не произошло никаких видимых перемен — он по-прежнему ежедневно встречался в клубе с леди Эмили и другими дамами, разговаривал с консулами, с офицерами миссий и корреспондентами, оставаясь все тем же любезно улыбающимся, учтивым, немного ироничным джентльменом, — но в глубине его одинокой, замкнутой души, там, где прежде жила его фанатичная вера в то, что события должны развиваться так, как хочет этого он сам, теперь осталось одно только ожесточение. И оно разрасталось, распространялось на всех и вся. Им все время владела какая-то нервозность, он все время ощущал ледяной озноб. Этот холод передавался его собеседникам, хотя внешне, как уже говорилось, он оставался неизменным, неизменна была его улыбка, его шутливость и остроумие. Сен-Клер чувствовал, что люди бессознательно избегают его общества. Но это не задевало его. Он и не хотел быть другим.

А сейчас он злился на главнокомандующего Сулейман-пашу. «Он действительно неуравновешенный субъект, — думал Сен-Клер, вспоминая некоторые чрезмерно рискованные перестановки, о которых говорил ему паша. — И комендант Осман Нури его поддерживает; боится, как бы его не постигла судьба маршала Мехмеда Али. Бездарности! И еще какие! Заварили такую кашу, — все больше озлобляясь, думал Сен-Клер. — А где же его подкрепления? В Пазарджике собираются. Только собираются...»

Он вспомнил о телеграмме, полученной вчера вечером с фронта. Бейкер сообщал ему, что по его личным сведениям, которым, к сожалению, Шакир-паша не придает должного значения, наблюдается какое-то подозрительное движение на русской линии фронта. Черкесы доносили, что у Чурека появились казачьи части. Сен-Клер верил и не верил этому. Что, собственно, кроется за словами «казачьи части»? Малочисленные разъезды или целые сотни? Как они туда проникли? Откуда? Как и Шакир, так и маршал Сулейман не придают этому никакого значения. «Самое большее они устроят нам какую-нибудь мелкую пакость. А может быть, черкесы просто ввели в заблуждение вашего соотечественника, ожидая от него награды, — сказал ему главнокомандующий. — Оттуда ведь просто невозможно пробраться... Убедитесь сами, майор, посмотрите на карту. Я уже не говорю о снежных завалах». И Сен Клер смотрел на карту, но не убеждался. Он хорошо знал Валентайна Бейкера, тот не слал бы телеграммы, если бы не усматривал в этом что-то серьезное... Упрямцы! Подчас в голове у них один фантазии, не сыщешь у них ни одной трезвой мысли... Но вопреки всему он этого так не оставит. Нет. На свой страх и риск пошлет капитана Джеймса разузнать все относительно этого факта. И еще днем отправит шифрованную телеграмму Бейкеру с требованием необходимых объяснений. Он знал, что усилия его бессмысленны, бесполезны, что после падения Плевена все потеряно, но продолжал действовать по инерции — таков уж был его характер, он не мог не действовать.

Он шел через гетто. Несмотря на холод, воздух в крытых улочках был, как всегда, затхлым. Равнодушно глядел он на невзрачные маленькие синагоги, темные лавчонки со всяким тряпьем, опустившихся, неряшливых мужчин — тихих и печальных, шумных и непоседливых, бойко расхваливавших на все лады свой товар. «Какая нищета», думал он безо всякого сочувствия, даже с отвращением, которое заставляло его поскорее покинуть это неприятное место, но он почему-то не торопился. По этому темному лабиринту слонялись грязные детишки и такие же грязные взлохмаченные женщины, глаза которых были прекрасны, а губы бледны. Одни глядели на него вызывающе, другие выпрашивали милостыню, третьи закрывали лицо и поспешно отходили в сторону. «Тут тиф не перестанет свирепствовать и после войны, — думал он, подойдя к большому красивому зданию синагоги Кал Эшкенази, перед которой стояла толпа. В ней он заметил вдруг барона фон Гирша. — Ах, да ведь он еврей», — вспомнил Сем Клер, но было что-то странное в том, что он увидел банкира, строителя железной дороги и приближенного австрийского двора, среди этой голытьбы. Сен-Клер иронически улыбнулся и прошел мимо, не подав виду, что узнал его. Но мрачное настроение его сразу рассеялось, и он уже не думал больше о недальновидности маршала Сулеймана.

У входа в старинный полуразрушенный караван-сарай, где уже несколько месяцев размещался госпиталь итальянской санитарной миссии, Сен-Клер наткнулся на еще нескольких своих знакомых. Под итальянским флагом и флагом Красного Креста — они обледенели и, покачиваясь на ветру, ударялись друг о друга, издавая странный жесткий звук, — стояли высокий доктор Гайдани, глава миссии, мистер Гей и Филипп Задгорский. В своем элегантном парижском пальто Филипп выглядел европейцем больше, нежели оба его собеседника. Они разговаривали и курили.