Чтение онлайн

Существо покрутило головой, задержалось на гозмане, потом уставилось на лошадей. Гозман тут же кинулся на своё место и там застыл ледяным болванчиком. Лошади прижались друг к другу боками и пошли шагом, поднимая ноги абсолютно синхронно, как на параде. Дилижанс со скрипом втянулся в проход, чудом не зацепившись за древнюю кладку.

Остановился дилижанс уже на другой стороне, где всё было по-другому. Вместо буйного разнотравья вдоль дороги тянулся газончик из неправдоподобно зелёной травы, ровненько подстриженной муравьями-листорезами. По краям стояли строем, молодцевато вытянувшись, молодые яблоньки с белёными стволами. Воздух тоже был другой — какой-то оцепеневший, что-ли.

Гозман очухался и продрал глаза. Неприятного существа не было: видимо, оно ушло к себе в дилижанс. Кони стояли слегка обалдевшие, так что понадобился кнут и доброе слово, чтобы они пришли в себя и задвигали копытами. Дилижанс снова пополз по дороге, издали напоминая маленького чёрного жука.

Нахнах, дежуривший на башне южной стены Болат-Юрта, оторвался от окуляра подзорной трубы и сказал напарнику:

— Ани на нашэй старанэ, да. Далажы Тарзану, щто ани будут чэрэз десят мынут.

Второй обезьян сказал «ы-ы», поправил чуни и запрыгал вниз по железной лестнице, ведущей на Двор.

Железный Двор был, как тому и следовало, обит железом. Оно было везде — даже плац выложили ржавыми плитами. Повёрнутая во Двор стена казармы была заложена проклёпанными броневыми листами. Пятиметровые стены были украшены пиками. На каждую была насажена чья-нибудь голова — подсохшая на ярком солнышке, но вполне натуральная, с запашком. Старики говорили, что труп врага всегда хорошо пахнет. В таких вопросах Тарзан со стариками не спорил. Даже на традиционные праздики он приходил, извалявшись в падали, как подобает охотнику-нахнаху. Не все консерваторы были от этого в восторге, но приъодилось терпеть: молодой вождь их переигрывал и на этом поле.

Поутру на Дворе было тихо. Четверо солдат чинно оправлялись, сидя рядком на брёвнышке над выгребной ямой. В углу, под сенью стен, старшина дисциплинировал новичков, заставляя их отжиматься с грузом на плечах. В роли груза выступал он сам, а в качестве стимула использовал короткую плётку. Новички дышали шумно и нервно, но голоса не подавали.

На плацу служители-верблюды убирали мясо, оставшееся от вчерашней маналулы. Некоторые куски ещё шевелились, точнее — пошевеливались. Маналула была дежурной, без особых жестокостей. От такой обычно дохли относительно быстро, где-то под утро. Некоторые счастливцы даже не успевали застать рассвет. По обычаю, с первыми лучами солнца маналула возобновлялась. Вот и сейчас унылый сторож возился с распятым меж двух столбов телом неизвестного правонарушителя, обкалывая его из большого шприца какой-то жидкостью. Тело слабо подёргивалось, не издавая лишнего шума: видимо, голосовые связки злодея пришли в негодность ещё вчера.

Тарзан наблюдал за этой сценой, стоя на возвышении посреди плаца, в чунях и боевых рейтузах, с пикой в руке. Ему было холодно и скучно. Однако древний обычай не допускал исключений: вождь должен просыпаться первым и вставать на стражу, чтобы выводок видел его бдящим, а не спящим. Бороться с обычаями Тарзан считал контрпродуктивным. К тому же утренняя стража позволяла продумать и распланировать дневные дела.

Но сегодняшние цели были ясны, а задачи — определены. Так что в голову беспрепятственно лезла чепуха из зоны психологического комфорта: мягкая перина, кофе в постель, тело юного джейрана, недавно подаренного поняшами. Джейран был мягкий, послушный, а главное — очень походил на девочку. Если честно, Тарзан предпочитал противоположный пол своему. Но подобное пристрастие было совершенно несовместимо с образом сурового вождя, у которого единственная утеха — твёрдая, как доска, задница боевого товарища. От таких радостей вождь отмотался, распространив слух о том, что предпочитает существ помоложе: среди стариков это считалось более-менее приемлемым чудачеством. Но, конечно, ни о каких самках не могло быть и речи. По крайней мере, пока.

От этих мыслей его отвлёк нахнах, почтительно склонившийся у возвышения и ожидающий, когда же вождь обратит на него внимание. Тарзан выждал ещё секунд десять, потом стукнул копьём и распорядился:

— Гавары быстра.

— Салям, Тарзан. Аны едут, Тарзан… эта… балшой ящык на калёсах, да, — выдавил из себя оробевший солдат.

Тарзан дважды стукнул копьём. Подскочили верблюды.

— Ящык на калёсах называть дилижанс, — последнее слово Тарзан произнёс правильно, без коверканья. — Ты нэ знаешь этот слово. Чэго ты ищё нэ знаэшь?

— Н-нэ з-з-наю, — солдат испугался.

— Можеть бить, — прищурился Тарзан, — ты нэ знаешь, щто такое харам и щто такое халяль?

Верблюды придвинулись к нахнаху ближе. Солдат затрепетал.

— Н-н-нэт… то ись да! Я знаю харам и халяль! Харам плохо, тьфу! Халяль харашо, во! — он гордо поднял вверх большой палец, кривой и с обгрызенным когтем.

— Это всё чэво ты знаещь? — поинтересовался Тарзан. — Назави пятдэсят сэмь прызнаков халяля!

Солдат выпучил глаза, честно пытаясь что-нибудь припомнить. Ничего не получалось.

— Панятно. Пазавыте нюфнюфа Джямаля, — распорядился вождь.

Нюфнюфа-законоучителя верблюды доставили через пять минут. Старика голым выволокли из постели, где он, похоже, лежал не один: из седой шерсти в паху предательски свисал мокрый розовый кончик.

— Тарзан, защыты мэня! — возопил Джамаль, брошенный к возвышению. — Мэня агаварылы мунафики! Я нэ дэдал харам! Эта биль нэ мой сын! Эта плэмянник, эбат плэмянника дазволэно…

Тарзан поморщился, потом демонстративно зевнул, показав жёлтые клыки.

— Ты! — показал он на старика. — Мэня нэ ынтэресует, щто ты эбаль. Эбаль ты хот свой жёпа. Меня ынтэерэсует, пачиму мой солдат нэ знают харам и халяль. Вот он, — показал Тарзан на нахнаха, стоящего по стойке смирно и преданно пучащего глаза, — нэ может сказат про халяль.

— Кафир! — завизжал нюфнюф. — Я сам разарву эво на части! — он потряс тощими лапами.

— Он нэ кафир, — нахмурился Тарзан. — Он воен. Он сражался и палучал раны. Даже сэйчас ему тяжело стаять. — Понятливый солдат тут же скособочился, всем своим показывая, что стоять ему ой как тяжко. — Но он стаит, патаму щто у нэго твёрдый дух, — продолжал Тарзан. — Ты учытэл закон. Ты должэн учыт нахнахов закон. Пачиму ты нэ научил его ничэму? Он тэбэ сделал плохоэ, ыли его атэц слэлал тэбе плахое, щто ты его нэнавидиш?

— Нэт, — признал законоучитель, лихорадочно соображая, к чему дело идёт.

— Может быт, — продолжал доёбываться Тарзан, — ты сам нэ знаещь закон?

— Я знаю закон! — закричал Джамаль, ломая лапы. — Я лучщый учытел закон в этых мэстах!

— Значыт, — заключил вождь, — ты проста нэ хочищь учыт маих воинов правильный закон. Ты мунафик. В падвал его, — кивнул он верблюдам. — Сэгодня вэчэром я услишат в сваи ушы, как этот лицэмэр и прэдател прызнаеца ва всём.

— Гаспадин! Паслюшай! Адно слово! Адно толка слово! — орал нюфнюф, которого верблюды подхватили под микитки и потащили в подвал.