Путь Базилио
Шрифт:
— Это была рекламная пауза! — с искренней радостью сообщила пупица. — Оставайтесь с нами!
— Уффф, получилось, наконец, — довольно заявил кролик. — У нас концовка всё время вылетала. Жаба картинки пугалась. А через саранчу нормально так пошло.
— Я заметил, — сказал кот.
— Да ничего, отладимся, дело-то новое…
— Эй, ты, мудила грешный! — снова вклинился тяжёлый бас. — Хули ты там? Ты по ушам врубил?
— Хаз Булатыч, одну минуточку, сейчас включу это говно, — отозвался зверёк. — В интерактиве или так?
— Тебе хули бля сказали чо?! — крикнул шеф.
— Интерактивный канал «По душам»! — грюкнуло в голове кота. — Для простых ребят, работяг, трудяг!
— Слоган! — ещё громче заорал шеф. — Слоган, мудилы!
— Эх, пердыть-пердыть-пердыть, будем правду говорить! — пробасил издалека хор низких мужских голосов.
Баз — сызнова неведомо как — вновь очутился в Зоне: тёмной, холодной, посерёдь сорного леска-ёрника. Он сидел у костерка, в котором тлели сучья повышенной корёжистости.
Рядом с ним сидели два существа, напоминающие по виду огромные грибы, оборудованные зачем-то конечностями. На одном был свитер крупной вязки с оленями. Другое, всё в шерстях и видом непристойное, держало на коленях балалайку с извилистой трещиной в деке.
— Здарова, дружила! — первое существо раззявило рот, находящийся почему-то между двумя оленями. Голос у него был басовито-хриплый. — Ты на нашей волне? С нами, с правильными мужиками?
— Чего? — не понял кот.
— Оба-на, котлетто-алегретто! — вступил второй, балалаистый. У него голос исходил откуда-то из-за спины и был потоньше, погунявее. — Ну ты и начал, утырок! Видишь, гость к нам пожаловал? Знаешь, как старики-то сказывают? Гость в дом — Дочь в дом! Тототь! — он наставительно поднял сепульку, на сгибе которой шевелился глаз — голубой и наглый.
— А ты меня, обмудок, не учи! — вроде бы рассердился оленялый, но как-то неубедительно. — Ты что за жизнь знаешь?
— Да уж знаю! Не то что ты, обсеря! Вот ты, мужик, скажи, — обратился сепулистый к коту. — Жизнь — она как? Простой институт или сложный? И не всякий поканчивает его с отличием, не?
— Не звизди, — прогудел свитероносец, — Главное, я тебе так скажу — это шоб усё правильно было, по чесноку. И любовь штоб была по-честному. Остальное хуйня. Это по жизни всегда так.
— Вот ты сказанул так сказанул, прям как самую портянку занюхнул, дружила! — расчувствовался сепулистый. — Давай, братуха, про любовь спою, тебе одному…
Он забренчал на балалайке и завыл:
— Я учился любви, как вгрызаются в скалы, размывал алкоголь сей науки грани-ит… Я учился любви так, как просят на шкалик, если сольдо последний, с заначки, пропи-ит…
У Базилио голова пошла кругом. Вернулось ощущение, будто он лежит на полу и какая-то дрянь затекает ему прямо в ноздри. Он попытался было чихнуть, но тут его снова вынесло к костерку.
— А вот и снова-здарова! — обрадовался мелкий обмудок. — Знаешь, а ты правильный мужичара. Сидишь, молчишь, глазами лупаешь. Больше дела — меньше слов, это по-нашему. Но по жизни так бывает — душу правда разрывает. Эх, давай тебе заветную споём! Нашу! Для тебя? А? — он посмотрел на кота голубым и наглым глазом.
Измученный происходящей хуетой кот решил, что хуже уже не будет, и кивнул. Существо с готовностью перехватило балалайку сепульками. Зазвенели струны.
— Заветная песня одиноких сердец! — объявил он и загундосил:
— Эх дружила, пришёл и для нас поворот! Ты один бля меня понимаешь! Ломанемся по чистому снегу вперед, по снежку ломанемся, товарищ!
— Где теряется след, где таежная мгла, — подхатил первый, в свитере, — где ничто никого не тревожит… Впереди только Трасса, за нею Судьба, ну а дальше — кому как положит…
Кот некстати вспомнил упырей с дрымбой и колёсной лирой, и подумал, что самое жуткое, с чем он доселе сталкивался на Зоне — это местная художественная самодеятельность.
— Ломанемся же с чистою совестью мы, — вступили хором мужики, — по снежинкам, затоптанным в херь! Потому что лишь то называется Жизнь, что случается Здесь и Теперь!
— И о погоде! — внезапно прорезалась Сявочка. — По данным эмпатического прогноза, в середине месяца ожидается очередной…
Тут кота пронзила острая боль в паху.
Он поперхнулся, дыханье спёрло — и вдруг ощутил подушечками лап сырой холод подземелья.
«Не дышать!» — вспыхнула у него в голове запоздалая догадка.
С трудом сдерживая желание вдохнуть, он поднял голову, переключая зрение на инфру. Холодные стены тоннеля едва мерцали, ниши светились чуть ярче. Он лежал на полу, уткнувшись носом в какую-то лужу, натёкшую со стороны упыриного гнезда. Оттуда же доносился ритмичный звук, напоминающий храп.
Боль в паху не отпускала. Извернувшись, он увидел Хасю, вцепившуюся зубками в его мошонку.
По-прежнему сдерживая дыхание, Базилио осторожно высвободил деликатный орган, потом взял писюндрочку на руки. Она была живой, тёплой, но без сознания. Глазки были открытые и совершенно белые — зрачки закатились под веки.
«Продышаться!» — подумал кот и побежал к провалу.
Там он сделал несколько осторожных вдохов-выдохов. Химический запах присутствовал и здесь, голова у кота слегка закружилась. Он снова задержал дыхание — и делал так ещё и ещё раз, пока не почувствовал, что башка прочистилась. Тогда он осторожно положил кошавку на пол, настроил инфракрасное зрение и пошёл к упыриному гнездовищу — тихо, очень тихо.
На этот раз ничего не скрежетнуло, не выдало. Впрочем, это было и неважно: контролёр валялся навзничь прямо посередине прохода в луже жидкости и громко, с присвистом, храпел.
Кот переключился в оптику. Перед ним лежал старый, седогривый экземпляр со свалявшейся шерстью и печёночными пятнами на плеши. Одной ноги у него не было. Рядом валялся корявый деревянный костыль. Вторую ногу охватывал кривой самодельный лубок. Базилио понял, почему мутант не мог уйти по-хорошему.
Впрочем, он пришёл не за тем, чтобы посочувствовать старому инвалиду. Кот прицелился и несколькими пикосекундными импульсами пробил мозг мутанта. Тот слегка дёрнулся и отдал Дочке-Матери то, что в нём квартировало замест души.