Чтение онлайн

Понедельник, 28 ноября.

Париж весь как-то оцепенел, хмурится. Никого больше не интересует ни зрелище батальонов, марширующих к укреплениям, ни учения национальных гвардейцев на площадях. И слово "ружье" уже потеряло свои магический смысл, a ведь раньше, услышав его, люди выпрямляли стан, глаза y всех загорались.

Париж закрывает свои ворота в пять часов, парижане -- в семь. A в восемь осажденная столица задремывает, прислушиваясь вполуха к отдаленной канонаде. Топот патрулей, особенно гулкий в этой пустыне, усиливается, с размаху ударяясь о глухие фасады.

От недели к неделе улицы освещались все более скупо, a теперь и вовсе фонари не горят: нет газа. Когда луна спрячется за тучу, на всю Гран-Рю и тупик разносится ругань Пливара или Нищебрата, спотыкающихся в потемках о камни мостовой.

Один за другим закрываются рестораны и лавки: уже закрыли свои заведения бакалейщик Мельшиор, фруктовщик Кабин, молочник с Пуэбла, трактирщик Желюр, нет бургундских вин, не торгует больше требухой Сибо, зато нищих становится все больше и больше. Последовав примеру Вормье, Фалли и Чесноковы тоже стоят теперь в очереди на улице Map и ждут y дверей дешевой столовки под названием "Вулкан Любви", которую содержит некий господин Корнибер. Это уже своего рода падение. Еще неделю назад жители тупика всеми силами скрывали от соседей и друзей свои визиты в муниципальные столовые, a теперь, напротив, с чувством какой-то горькой гордыни во весь голос скликают знакомых, уславливаются о встрече в благотворительной харчевне и чуть ли не с презрением поглядывают на тех, кто еще крепится: "Bce там будем, все! Это ведь надолго!"

Вот уже несколько дней как исчез Меде. У входа в арку теперь не маячит его серая согбенная фигурa.

Теперь, когда Алексис, Каменский и Леон возвращаются после патрулирования с передовых позиций, не надейтесь услышать от них рассказы о бранных делах -- с их уст срываются восторженные хвалы винограду из

Монморанси, монтрейским персикам, кламарскому зеленому горошку, розовым плантациям в Банье и Фонтенэ -- все полузабытые воспоминания.

– - Банье, Фрнтенэ, Шатийон,-- вздыхает Алексис,-- да там целые океаны фиалок были! Тамошние жители выращивали цветы, ну вроде как где-нибудь в другом месте выращивают капусту или, скажем, репу...

– - Капусту, репу...-- задумчиво подхватывает весь кабачок.

– - A розы, те даже целые деревни заполоняли,-- продолжает наборщик.-По фасадам домов карабкались. B Фонтенэ последняя хибарка и та, бывало, вся розами увита. Чуть в хорошую погоду задует ветерок, прямо дождем лепестки и листья летят.

– - A сейчас порохом д a падалью разит...

– - Вюртембержцы нарочно за изгородями гадят, под самым носом. Ядра в фиалковых полях взрываются. Немцы топчут розовые плантации, покрытые снегом. Ни домов, ни садов, ни огородиков -- ничего не останется... Не скоро еще Париж увидит свои родные деревниl

Кабачок ворчит:

– - Хоть бы знать, что наш Гамбетта затеваетl

– - A может, лучше не знать.

– - Правительству-то все известно, только оно народ в неведении держит...

Нестор Пунь робко замечает, что, может, лучше дождаться ухода неприятеля, a уж потом cop из избы выносить..

– - Нет, раньше его надо вьшестиl

– - A иначе пруссаки никогда и не уйдут! Болышшство посетителей подымают хозяина заведения на смех.

– - Cop -- это реакция,-- уточняет Гифес.-- Адвокаты, засевшие в Ратуше, лишь покорные слуги этой реакции! Надо от них избавиться. Только Революция может одолеть пруссаков.

– - Вот если бы 31 октября удалось, -- бормочет Пунь.

– - Слишком мы были кроткие, слишком доверчивые; не сделали того, что нужно было сделать. Ничего, теперь сделаем.

– - Новый 93-год -- вот что нам требуется!

– - Придет 93-й, Шиньон совершенно прав!
– - бросает Феррье.--Будьте уверены, найдутся y нас Робеспьеры и Мараты!

Такие разговоры возникают каждую минуту, в любом месте -- в столовке, в очереди перед булочными и еще не закрывшимися мясными лавками, на укреплениях, стоит только троим или четверым оказаться вместе; никогда еще люди не испытывали такой потребности собираться вместе, rоворить. Потому что не осталось уже иных средств согреть плоть и душу.

Из полной неразберихu в головах, смешения личного вклада каждого и сиюминумной эмоционалъной реакции в зависимосми от харакмеpa человека вырисовывались в общих чермax две менденции: авмоpuмарная и анархисмская. С одной cмороны, якобинская концепция, ценмрализаморская и воинсмвенная позиция -- Шиньон, Феррье, и, в меныией мере, Кош, ux лидером сманем Делеклюз. С другой cмороны -- примиренческая концепция последовамелей Бланки, маких, как Гифес и дядюшка Ларршмон, cморонников коммунализма и федерализма *. Cdмо собой разумеемся, одни оказывали влияние на других, и каждый в coомвемсмвии с обсмоямелъсмвами мог лерейми в иной лагерь.

Так и бывает во время Революции!

Смертные приговоры Базену и прочим изменникам -- Канроберу, Лебефу и Коффиньеру,-- вынесенные заочно клубами IV округа и одобренные другими, воодушевляли толпы людей, стоящих в темноте на неосвещенных улицах и топающих от холода ногами.

– - "Гражданам предлагается самим привести этот приговор в исполнение*.

По инициативе комитета бдительности Ла-Виллета создали Республиканскую лигу обороны, целью которой было беспощадное уничтожение всех тираний и борьба за торжество во всем мире Револкщии и Социализма.

Гарибальди уже нет в Вогезах, он перебрался в Германию, где Интернационал ждал только его, чтобы провозгласить Республику. (Выдумка. Омкуда только, спрашиваемся, все эми клубные говоруны сумели выудимь макую информацию/ Не cmoum даже oпровергамь эми нелепосмu,) Спекулянты замуровывают свои погреба, которые они доверхy набили всяческим провиантом, надо бы почаще делать обыски. Недавно в одном таком подвале обнаружили полторы тысячи окороков...

Эти слухи словно укрепляющее, настоянное на гневе. Если верить Пальятти -- десятки доказательств измены налицо. Правительство согласилось принять услуги легитимиста Борпэра, предложившего начать партизанскую войну, но отказалось разрешить формирование американского легиона, не пожелало иметь дела с Гарибальди, бравшимся освободить Париж от осады с помощью трехсот тысяч революционеров -- итальянцев, поляков и венгров. (Tpucma мысяч революционеров, свалившихся на эмом доведенный do белого каления Париж... можно понямъ, почему так мялись Трошю и его подручныеl)

– - Реакция,-- объясняет Гифес,-- хочет довести народ до полного истощения, обескровить его, a потом отдать Париж германскому императору!

Все берется на подозрение, вплоть до нового знамени:

– - Почему это, . скажите, на милость,-- подхихикивает Шиньон,-- с такbй помпой вручали знамя батальону Бельвиля, a другим, видите ли, не дали? Разве не ясно, граждане? Просто хотели поставить под огонь республиканцев предместья. Это отравленный дар наших Макиавелли, засевших в Ратуше.

Короче говоря, все сводит к одному -- предательство.