Пушка 'Братство'
Шрифт:
– - Ресторан работал при Наполеоне III?
– - Да, но...
Офицер выхватил револьвер, взвел курок. A на ладонь левой руки положил открытые часы:
– - Даю вам минуту, чтобы открыть ваше заведение.
Успех превзошел все ожидания. Paссевшись на ступеньках лестницы, моряки Коммуны и стрелки 109-го батальона ждали, когда придет их черед пообедать, но дам пропускали без очереди и даже расшаркивались перед ними.
– - Эй, вы там, уступите место дамочкам!
– - Подать лучшего шампанского Флоранс, Авроре и Мари!
– - Они, граждане, без передышки стреляли, мы-то видели!
– - Эти имеют право промочить горло!
Мы находились в самом центре укрепленного полуострова, по которому со всех сторон били отборные пушки версальцев, и с приятностью paссуждали о достоинствах вашего последнего открытия: шампанского. Так как версальцы перешли в наступление на Елисейских Полях, y Оперы и церкви Мадлен, Брюнель вынужден был возвести еще одну баррикаду на улице Ройяль, между церковью и перекрестком Сент-Онорэ...
Доходившие сюда вести лишь на миг прерывали наши rастрономические беседы:
– - Пушка по улице Риволи бьет. Невесело там, даже под аркадами.
– - Деревья в Тюильри, как подкошенные колосья, валятся!
– - Сейчас баррикад повсюду понастроили: и на улице Дюфо, и на улице Люксембург, на улице Нев-Сент-Огюстен, и на улице Монпансье...
– - A на улице Театр-Франсэ, забыл? Я ee сам видел.
– - Что это там горит?
– - Министерство финансов. Зажигательный снаряд как жахнет в чердак, a там все их бумажки хранятся.
Сразу же туда отрядили пожарных, должно быть, сейчас уже сбили огонь.
Взмахнув от восторга руками, какой-то квартирмейстер опрокинул хрустальный графин, и тот раэбился. Все словно оцепенели, разговоры стихли. По-моему, мы не слыхали даже канонады, хотя она стала сильнее и ближе. Потом снова раздался смех, пожалуй, несколько принужденный.
Вставая из-за стола, Марта оправила свою ситцевую розовую юбчонку, раза два-три хлопнув себя по крутому заду: очевидно, считала, что этого требует светский этикет, и, перешагивая через плечи матросов, сидевших на ступеньках, сладчайшим голоском бормотала: "Иэвиняйте, граждане!"
Все мы были немножко навеселе.
На нижнем этаже, превращенном в лазарет, был оставлен только один проход, так что шагать к дверям приходилось как бы между двух валов зловония и боли, чуть не цепляясь за ноги лежавших. Только сейчас здесь, в Ронн, я задним числом удивился, как этот переход не отбивал ни y кого аппетита. Мы, например, когда шли туда, даже веселились и хохотали, потому что седовласый метрдотель, величественно поклонившись, пригласил нас войти:
– - Господа, простите, граждане, вы в лазарет или завтракать?.. Чудесно. Ресторан на втором этаже.
Мы, повторяю, были порядком под хмельком. Путь вам преградила кучка о чем-то споривших людей.
– - Вы обязаны отдать нам этого человека! Так надо!
– - Нет, Коммуна отказывается отвечать преступлением на преступление!
Споривших четверо.
Двое "стражей Гарибальди". Один -- сорокалетний верзила с горбатым носом в красном кивере, обшитом искусственным каракулем из черной шерсти, с плюмажем в виде конского хвоста и e козырьком над глазами -- говорил с резким итальянским акцентом; другой -- юноша в красной куртке, в красных панталонах и с красньш же поясом -- нацеiшл на свою шапочку длиннющее павлинье перо. Этот говорил очень тихо, медленно, нервно хрустя пальцами.
– - Гражданин делегат, этот человек должен умереть! Никакой радости мне это не доставляет, но так нужно! Пока мы с вами здесь разговарйваем, наших убивают де
сятками! Необходима месть. Вы должны 6тдать нам этого убийцу! Мы готовы умереть, но дайте нам отомстить, гражданин делегат, иначе я сломаю свое ружье, да не я один!
– - И сломает! Этот подлец расстрелял его родного брата!
Третий, тот самый подлец, о котором шла речь, стоял, иронически улыбаясь, между двумя гарибальдийцами в выжидательной позе. Это был лейтенант-версалец, еще совсем молоденький, с нафабренными усиками, закрученными на концах, с серыми, очень живыми глазами. С него сорвали портупею и оружие. Он машинально пытался пристегнуть левую эполету.
Вспоминаю тошнотворные запахн лекарств, пота и крови, стоны, ворчание одной из монахинь, ухаживающих за ранеными, которая требовала, чтобы все ушли спорить на улицу.
– - Нет, мы в отличие от них не будем убивать безоружных пленных. Этого человека будут судить,-- твердил четвертый. Мы видели его только со спины и по перевязи с золотой бахромой догадались, что это делегат.
– - Я же ему говорил, но он слышать ничего не желает!
– - твердил первый итальянец.
Из-под козырька, надвинутого на HOC, выползли две крупные слезы, с трудом прокладывавшие себе путь сквозь пыль, облепившую все лицо. Высокий гарибальдиец смахнул их тем же жестом, каким, должно быть, неделю назад смахивал где-нибудь под Ванвом или Нейй кровь с подбородка,где еще гноился затянутый свежей корочкой шрам.
– - Гражданин делегат, если вы не будете карать наших палачей, не рассчитывайте больше на нас!
Ветеран-гарибальдиец одобрял слова своего молодого товарища, покачивая головой, и по его пиратской физиономии снова скатились две слезы, такие тяжелые, что он поднес было к глазам руку, но, спохватившись, вытер HOC пятерней, желая скрыть этот неуместный плач.
– - Дитя мое, ни я, ни кто другой из членов Коммуны не даст вам разрешения на это убийство.
Застыв за спиной Бардена, так и не спустившего с плеч своего попугайчика, мы слуiпали и молчали. Было что-то страшное в этом споре, который велся в самых умеренных выражениях, самым спокойным тоном, но за этим бурлили, вопили во весь голос, сталкивались идеи в оглушительных ударах грома.
– - Прошу тебяr умоляю, забудь об этом убийце, вернись в строй.
Делегат обнял юношу, прижал его к груди. Слишком длинное павлинье перо проехалось по yxy пленного и по носу итальянского ветерана.
Кисть Марты, забравшись под рукав моей рубашки, всползла к предплечью, маленький, сердито царапающийся зверек. И легкое прикосновение, словно крылышко бабочки, ee теплых, чуть шершавых кончиков пальцев...
Гарибальдийцы ушли, понурив голову, a пленный офицер остался под присмотром троих стариков федератов, стороживших монахинь, которые недолго думая приспособили своих стражей ухаживать за больными.