Пупсик
Шрифт:
– Она… не умрет?
– Нет, конечно. Если только ты будешь делать, что я скажу. Шевелись!
– Да, Пупсик.
Липа перестала посматривать на свои грязные дрожащие пальцы и поспешила прочь из комнаты.
«Зачем тебе вино?»
«Мне не нужна здесь девчонка. Спровадил ее на время. А вино пригодится».
«Правильно, – сказал Ордош. – Здесь она сейчас не нужна. Приступим?»
«Давно пора! Поехали».
«Не забывай говорить что-то вслух, – сказал Ордош – И повторяй имя богини».
«Зачем?»
«Отдадим все лавры ей. Они нам сейчас без надобности. Это будет творить чудеса Сионора, не мы».
«Ладно, – сказал я. – Мне без разницы. А что говорить?»
«Что хочешь, дубина, хоть стихи читай! Громко, монотонно и на другом языке. И не отвлекай меня».
Я положил ладонь Елке на грудь, поверх прикрывавшего рану окровавленного полотенца. Я видел, что Елке больно. И страшно. Но та старалась казаться стоиком, выдавливая на лице улыбку.
Да, нет, подумалось мне, не тридцать ей – гораздо меньше. Почему, когда тебе переваливает за сто, ты перестаешь замечать разницу между двадцатилетней и тридцатилетней женщиной?
Заклинания регенерации устремились в тело девушки, чередуясь со вспышками тепла на моем животе.
– Лежи спокойно! – потребовал я у Елки, заметив, что она собралась заговорить. – Не мешай.
Судорожно копался в памяти, подыскивая хоть какой-нибудь рифмованный текст.
Прикрыл глаза и громко сказал:
– Сионора!
А дальше продолжил на русском, с удивлением замечая, что говорю на нем с акцентом:
– Погиб поэт! – невольник чести – пал, оклеветанный молвой, с свинцом в груди и жаждой мести, поникнул гордой головой!.. Сионора! …
«Ничего более жизнерадостного не вспомнил, дубина?»
«Отстань: слова могу забыть! Я учил этот стих еще в школе».
– Не вынесла душа поэта…
Я старался не смотреть на лицо Елки, не видеть кровь на ее губах и изумление во взгляде.
Почти каждое срабатывание руны совпадало с моим восклицанием «Сионора!».
– А ты полон неожиданностей, малыш, – сказала Елка.
Похоже, она начала понимать, что я лапаю ее грудь не ради собственного удовольствия (признаюсь, там и лапать-то особенно нечего было – максимум единичка). А может, стала исчезать боль.
– Я чо, правда, могу выжить? – спросила девушка.
– … Сионора!
Я нахмурился, всем своим видом показывая, что она меня отвлекает.
И стал говорить на полтона громче:
– Не вы ль сперва так злобно гнали его свободный, смелый дар и для потехи раздували чуть затаившийся пожар? Сионора! …
Улыбка на лице Елки появилась хоть и едва заметная, но вполне искренняя, благодарная. Во взгляде девушки мне почудился огонек надежды.
– Поняла, – сказала Елка. – Молчу.
Она снова прокашлялась, закусила губу и прикрыла глаза.
«Как там?» – спросил я.
«Не мешай, – ответил Ордош. – Выживет. Теперь мы ей даже кариес вылечим».
***
Липа вернулась в сопровождении Рябины.
Я отобрал у нее кувшин с вином и заставил Елку отпить из него половину. В лечении я понимаю мало. Но, решил, что увеличить количество жидкости в организме раненной не помешает: крови она потеряла прилично.
Елка послушно делала все, что я велел. Похоже, мой авторитет в ее глазах после стихотворения Лермонтова значительно вырос.
Пока девушка пила, я придерживал ее за спину. С удивлением понял, что за те дни, что знаком с Елкой, стал считать ее своей подругой. Неужели, после долгих лет одиночества я начинал именовать другом каждого, кто улыбнулся мне хоть пару раз?
Ряба порывалась позвать доктора. Но я сказал, что в этом больше нет необходимости.
– Сионора исцелила ее, – сказал я. – Богиня любит нас. И откликается на молитвы тех, кто любит ее.
Почему Ряба побледнела?
«Сотри с морды эту улыбочку! – сказал Ордош. – Она пугает женщин. Ты похож на психа».
С уверенностью фанатика, я пообещал, что завтра Елка будет чувствовать себя не хуже, чем сегодня утром. А сейчас ее лучше не беспокоить: организм девушки восстанавливается. Но было бы хорошо, если бы кто-нибудь из женщин помог Елке раздеться, протер ее тело влажным полотенцем, сменил окровавленную постель и уложил Елку спать.
– Я тебя люблю, Пупсик, – сказала Елка. – И твою богиню люблю. Всех вас люблю. А кошаков я пущу на фарш.
Елка улыбалась, как нормальная, здоровая пьяная женщина. И не кашляла – зевала.
Женщины засуетились, перестав, наконец, с опаской поглядывать на меня.
А я отправился обратно в кафе.
Я не рвался работать: хотел вернуть себе оставленный там фартук, в кармане которого лежали кофейные палочки. Очень не хотелось, чтобы мои зачарованные зубочистки попали в чужие руки.
«А ты неплохо проявил себя, во время нападения, Сигей, – сказал Ордош. – Для человека, в жизни которого на протяжении сотни лет не случалось более жутких событий, чем сбежавшее молоко – так и вовсе замечательно».
«Ты верно заметил, когда ранили Елку, у меня случилась истерика, – сказал я. – Чуть не наломал дров».
«Истерики бывают разными. Кто-то прячется под лавку и рыдает. А кто-то рвет на груди рубаху. Твоя истерика мне понравилась. Вот только она могла закончиться нашей смертью».
«Прости, – сказал я. – Забыл, что это не только мое тело. Не подумал о тебе».
«Хочешь сказать, что сам ты умереть не боишься?»
«Не хотелось бы, – признался я. – Я целых сто лет мечтал хотя бы порыбачить. А пока у меня получается только снова работать. Но… я умирал уже дважды. Почему я должен бояться третьего раза?»