Чтение онлайн

— А чем же торговать?

— Воздухом.

— Как ты сказал?

— Воздухом. Это скоро начнется. Самые умные люди этим займутся. Да уже начинается потихоньку… Если дальше так пойдет, фантастические бабки можно сделать!

— Я ни хрена не понимаю…

— Идеями торговать надо, идеями!

— Кто же их купит, идеи-то. Идей-то у каждого до хрена и больше, а денег нет…

— Ой, как ты не прав, Кулек, как не прав… Была бы хорошая идея, а покупатель всегда найдется. Ты телевизор смотришь?

— Ну так… Изредка…

— Так вот я тебе могу сказать: если дойдет до того, что какой-нибудь ухарь приватизирует какой-нибудь телевизионный канал, он тут же станет миллионером. Понял?

— Нет…

— Дурак ты, Кулек!.. Ладно, это долю объяснять. Дойдем еще до этого… В общем, слушайся во всем меня.

— Ты что, — собрался телевидение приватизировать?

— Нет. Это — потом. Для этого другие люди есть. А у меня есть идея. Понял? Которая меня прокормит. И тебя, если нее будешь лопухом.

— Что за идея?

Пряхин встал, держа в вытянутой руке стакан с виски, и торжественно вымолвил:

— РУССКАЯ ИДЕЯ.

Кульков ошеломленно молчал, ожидая продолжения. Пряхин скосил на него глаз и дернул подбородком.

— Так что за идея-то — я не понял? — наконец не выдержал Кульков.

— Е-мое! Я же сказал — русская идея.

— Это как понимать?

— Господи, ну ты балбес!.. Неужели партийные работники все такие тупые?

— Я не партийный работник. Если ты имеешь в виду завод — я по профсоюзной линии…

— Одна хренотень. В общем, ты согласен идти со мной? У меня связи уже есть — в Сибири, в Казахстане, на Волге… А главное — в Москве. Оттуда денежки к нам рекой потекут!

— Не знаю… Я не понимаю, Данила. Что делать-то надо?

— Объясню. Все объясню. Ничего особенного делать не придется… Идею отстаивать — большей частью.

— И за это платят?

— Заплатят. Еще как заплатят! Все заплатят… — Пряхин как-то недобро прищурился.

— А я-то на кой хрен тебе нужен? Я не врублюсь… — снова заныл Кульков.

— Ты мне нужен — как настоящий коммунист. Понял? Я надеюсь, ты из партии не вышел вместе с этой кодлой перестроечной?

— Выйти-то не вышел, да ведь все равно не в почете нынче коммунисты… И потом, что же я один такой в городе «настоящий коммунист», — с ехидцей спросил Сан Саныч.

— Не один, — серьезно ответил Пряхин. Но мне с тобой работать удобнее. Так что?

— Не знаю…

— «Не знаю», «не знаю»… Думай быстрее! Решать мне твои проблемы с этими бандосами малолетними или не решать?

— А ты что — правда, можешь? У тебя «крыша» есть?

— У меня «крыша» — матушка-Россия. Понял?

— Нет.

— Вы готовы?

Кульков вздрогнул. Почему-то в эти секунды, в последние мгновения перед эфиром, на него накатывали воспоминания о начале своей карьеры… Настоящей карьеры. Не той, мелкой, заводской, а нынешней, сделавшей его человеком известным не только в Питере, но и в Москве — телевизор-то там питерские каналы показывает… Не таким, конечно, известным, как Жириновский или Лебедь, но все-таки… Не последний в городе человек!

Подлетела девушка-гример и смахнула со лба Сан Саныча капельки пота… Единственное неудобство, единственная вещь, омрачавшая Кулькову почти детское удовольствие вещать перед камерой, — он потел. То ли от света приборов, то ли просто от волнения, но потел так, что это было заметно на экране — и создавало у искушенного зрителя определенное впечатление: дескать, Кульков находится перманентно в состоянии глубочайшего бодуна. Впрочем, может быть, Кульков и преувеличивал несколько эту свою беду. Не самую к слову сказать, большую.

В студию вошла Галина Ипатьевна. И Кульков тут же подумал: «Какой все-таки пробивной парень — этот Комар! Скоро встанет на место Гриба. И не хуже будет с делами управляться, а может, и лучше. Умудрился-таки черт, из Москвы вытащить эту телезвезду. И премьера у нее в Питере не с кем-нибудь, а с Кульковым! Надо будет Комара как-то отблагодарить… Неясно, правда, как: у него деньжищ — куры не клюют, сам чего хочешь может себе устроить — любой праздник души. Но так, мелочь разве что какую-нибудь, знак внимания… Они, эти прибандиченные молодые, новая генерация, они это ценят…»

Ипатьева уселась рядом с Кульковым на высокий табурет, обдала Сан Саныча теплой волной дорогих духов и дежурно улыбнулась лидеру питерских коммунистов.

— Начнем, Сан Саныч?

— Да, Галя, — солидно ответил он. — Давайте. Времени мало.

Кульков лукавил. Времени было у него ровно столько, сколько он захотел бы провести в компании Ипатьевой. Но опять же, имидж чертов… Деловой человек… Каждая минута на счету…

Ипатьева как-то криво улыбнулась, но настроение Кулькова не успело испортиться. Режиссер махнул рукой:

— Камера!

— Здравствуйте, — строго сказала Ипатьева, глядя в камеру. Она теперь взяла на вооружение манеру известного своими ядовитыми комментариями Сергея Доренко. Кульков отметил, что Ипатьевой это шло.

«Женщина-вамп», — подумал он с удовольствием. Не совсем, правда, отчетливо представляя себе, что же это за «вамп» такая… Но звучало красиво!

— Наша передача называется «Новая история». Насколько это название соответствует содержанию — тому, как и о чем мы будем вести речь, судить вам, дорогие зрители. А мы, пожалуй, начнем без предисловий. Сегодня в студии в разговоре с нами участвует Александр Александрович Кульков… — Ипатьева сделала микропаузу и стрельнула глазами на Сан Саныча (который очень вовремя слегка кивнул головой — как бы сказал: «Здрасьте!»). — … А беседовать мы с вами и с Александром Александровичем будем о многом. И, в частности, о трагедии, происшедшей в Санкт-Петербурге совсем недавно. Я имею в виду убийство депутата Государственной думы Игоря Андреевича Маликова. Мы намереваемся разобраться в этом. Хотя, похоже, убийство Маликова может стать еще одним пунктом в списке длинных нераскрытых заказных убийств, который ведется вот уже несколько лет. Мне очень прискорбно это говорить, но ведь Петербург действительно превращается в криминальную столицу страны… У меня складывается такое ощущение, что люди приезжают в этот город специально для того, чтобы умереть… Может быть, я ошибаюсь, и, коренным образом, петербуржцам все видится по-другому. Но я живу в Москве, и, на мой, сторонний, взгляд, все выглядит именно так. А вы как считаете, Александр Александрович?