Чтение онлайн

И теперь ненужный соларис можно отдать на сторону…

– Топливо китайцы не получат, – чужим, искрящимся голосом отрезал Сколот и услышал себя со стороны.

И Стратиг его услышал – сверкнул птичьим взором, однако вроде бы унял нетерпимый к возражениям тон.

– Если оставить себе, – даже как-то по-отечески, с сожалением произнес он, – твой соларис немедленно окажется на Западе. И в результате Россия не только его усилит – сама останется без штанов.

– Почему на Западе?

– Продадут. Вместе с тобой.

– Я уже слышал – людей продают, но…

– В том-то и дело, – задумчиво перебил Стратиг. – Продают всех – футболистов, ученых, женщин, детей, мужчин. Живыми и мертвыми, оптом и в розницу, отдельными органами, эмбрионами, абортированным материалом. Продают и покупают все, что имеет спрос и ценность. Рынок в обществе потребления… Тебя попросту выставят на торги. И ты даже не узнаешь, кому, когда и за сколько продан.

– Чем лучше Восток?

– Да ничем! Восток еще опаснее. Но Запад стремительно усиливает давление на мир, развязывает войны, меняет режимы в государствах. И все для того чтобы получить топливо и рабов на нефтяных полях… Российская империя распалась, сдержать этого монстра некому. Миру грозит новое рабство, изощренное, неузнаваемое, прикрытое демократической маской. Мы не можем допустить этого. Придется исправлять перекос горизонтали и усиливать Восток. Иначе вертикаль начнет испытывать дисбаланс. Не спеши, поживешь в Москве пять лет, поучишься, и сам увидишь, что происходит. Пойми, эта мера вынужденная и временная…

Потом Сколот жалел о своем безрассудстве, но тогда остановиться не мог.

– Соларис нельзя передавать никому, Стратиг, – выслушав, упрямо проговорил он. – Разве мы сами не можем распорядиться топливом? Я готов этим заняться, построить завод, наладить производство… Даже сам готов торговать соларисом!

– У тебя будет другой урок, – оборвал вершитель судеб. – Поезжай учиться в Бауманку.

– Не поеду! И топлива китайцам не отдам. Пусть лучше не достанется никому!

Вершитель судеб спорить более не стал, и наступила долгая, мрачная пауза, от которой зазвенело в ушах. Наверное, еще можно было что-то поправить в ту минуту, одуматься, уступить мудрости, повиниться за горячность, однако Сколот взирал на Стратига как на предателя и молчал.

– Когда-то я наказал твоего отца, – наконец-то проговорил вершитель судеб. – И отправил его странником… А тебе даже посоха не дам. Верни пояс и ступай.

– Куда? – еще не догадываясь, что происходит, спросил Сколот.

– На все четыре стороны.

Он нащупал пряжку тяжелого, с коваными бляшками пояса, к которому уже привык и не замечал, расстегнул его и сразу же ощутил свободу. Этими поясами сколоты, как монахи, перетягивали земные желания и искушения, дабы всецело предаться единственной страсти – науке.

В это время на пороге появилась Дара-ключница.

– У меня к тебе просьба, Валга, – вдруг с почтением заговорил Стратиг. – Вот этого отрока я лишаю пути. На все оставшиеся времена. Сделай так, чтобы он забыл все дороги. Замкни его в круг.

Старуха вскинула на Сколота неожиданно пронзительные, синие и молодые глаза – он выдержал взгляд.

– Я завяжу ему глаза.

– И еще сшей смирительную рубашку.

– Слепая я, нитку в иголку вдеть не могу, – проворчала Дара. – А ты – сшей… Сшить-то сошью, да налезет ли?

– Ты уж постарайся, Валга, – попросил Стратиг. – И чтоб никто снять не мог, пока сама не износится.

Дара осмотрела Сколота, словно мерку сняла, после чего проговорила тоном портного:

– На сорок лет хватит, не истреплет… Однако снять придется, государь, если раньше умирать соберусь.

– Не собирайся, не отпущу, – сказал вершитель судеб и приподнял вещмешок с топливом. – А с этим… сам распоряжусь. Не забудь оставить активизатор.

Сколот снял с шеи бронзовую фигурку глазастой совы и, протянув ее вершителю судеб, спросил со скрытым сарказмом:

– Научить пользоваться?

Стратиг не удостоил его ответом.

Последнее, что запомнилось, – сутулая, с обвисшими плечами, спина вершителя судеб, прикрытая овчинным полушубком. В тот миг ворохнулась мысль, что он, Сколот, своей горделивой, пылкой обидой наносит вред прежде всего себе и сам изменяет свою судьбу. Однако Дара взглянула на него осуждающе и легонько стукнула по лбу иссушенным кулачком:

– Ступай за мной, лишенец!

То ли от последних событий в Осколкове, то ли сам несчастный вид Оскола навевал некоторое оцепенение мысли, но Сторчак поначалу никак не мог сообразить, с какой стати сейчас надо без промедления оставить все дела и устраивать экскурсию в новгородский музей Забытых Вещей. Прочитав распоряжения в присутствии их молчаливого, беспомощного автора, он сначала и это все отнес к старческому маразму, за исключением содержания первых двух пакетов. Однако же покивал, заверил больного, что все исполнит в точности, и уже в своем кабинете еще раз внимательно изучил рукописное завещание, вложенное в третий конверт.

Вероятно, осторожный Церковер доверил все это бумаге, предчувствуя скорый приступ, и уже не обладал здравым умом, твердой памятью и прежней концентрацией мысли. Рука еще не дрожала, почерк был напористый, ровный, но сознание заметно трепетало, прыгало, стремясь из некоего множества выхватить лишь самое важное, и Сторчак вынужден был прыгать по его заячьему следу. Он и в самом деле сразу же начал исполнять распоряжения Оскола и в первую очередь велел убрать останки железной руки. А сам продолжал разгадывать ребус, полученный в наследство – пойди туда, не зная куда, – и одновременно ждал отчета о первой встрече Корсакова с западными партнерами.

Разведка Оскола, как показалось вначале, работала безукоризненно, и через несколько часов после этой встречи явился ее начальник Филин.

– Зачем вы сказали Церковеру о хищениях? – сразу же спросил Сторчак. – Можно было пожалеть больного, не расстраивать его! Хотя бы повременить…

– Я обязан докладывать обо всем, что происходит в Осколкове, – бесстрастно заявил тот, отчего-то заслоняясь портфелем, как щитом. – Этого требует предписание.

Он и раньше вызывал неприязнь, а тут Смотрящему захотелось взять и разорвать этот картонный профиль человека.