Чтение онлайн

И когда стаканчики были наполнены, все вопросительно взирали на культорга, а тот, словно не понимая, что от него требуется, изумленно разглядывал только что пойманного в кулак кузнечика, словно видел данное насекомое первый раз в жизни.

– Толкни речугу, Колян! – крикнул Пашка.

– Давай, Поп, не тяни, давно налито, – поддержали гармониста остальные члены бригады.

Коля в последний раз пристально взглянул на представителя отряда прямокрылых, словно подозревая в нем вредителя, потом отшвырнул подозрительное насекомое, взял стоявший перед ним стаканчик и строго оглядел присутствующих.

– Товарищи! – громко начал он. – Международная обстановка ныне такова, что не время успокаиваться и пребывать в благодушном настроении. На Дальнем Востоке поднимают свою зловещую гадючью башку японские милитаристы. Вдоль всей полосы нашей границы что ни день происходят многочисленные инциденты…

– Да погоди ты с японцами, Колян, – перебил его Пашка, – давай выпьем.

– Успеешь, Тимонин, я коротенько. Так вот. Лезут они к нам через границу… Ага… – Он почесал затылок. – Не дает им покоя наша счастливая жизнь. Злобствуют. Засылают агентуру, всячески вредят. А посему нужна бдительность и еще раз бдительность. Это на нонешний день главное. Враг не дремлет. Теперь по поводу текущего момента. Мы тут собрались, чтобы, так сказать, поздравить нашего товарища Ивана с рождением дитяти. На свет появился новый советский человечек, которому в будущем предстоит защищать нашу родину от внешних… – он помедлил, обвел строгим взглядом присутствующих и твердо произнес: —…И внутренних врагов! Кстати, как его окрестили? Как назвали-то, Иван?

– Виктором, – сообщил Трегубов.

– Хорошее имя, правильное, не знаю, правда, что оно значит…

– Победитель, – подсказал Джоник.

– Вот как! Замечательное имя. И, дай бог, товарищи, чтобы в семействе нашего дорогого товарища Трегубова таких «победителей» с каждым годом становилось все больше и больше.

– Типун тебе на язык! – заорал Иван. – Этого-то не знаешь, куда пристроить, хоть на голову себе ложи.

– Ничего, товарищ Трегубов, улучшим твое жилищное положение.

– Когда?

– Всему свое время. И мы не во дворцах живем. Так выпьем же товарищи за раба божьего и советского Виктора… То есть я хочу сказать: за нового гражданина Страны Советов.

– Хорошо, Поп, врешь, складно, – заключил Пашка, проглотив содержимое своего стаканчика. Он поднялся с земли, взял гармонь и запел:

Лицо Николая Попова закаменело, взор заблистал сталью, и он уже было отверз уста, чтобы одернуть зарвавшегося гармониста, но в это мгновение, перекрывая звуки гармошки и пение, трубно прокричал Нестеренко:

– Хай живе Иван Трегубов и його жинка, зробившие хлопчика Витюшку. Трохи выпьемо за их здравие.

Забулькала водка, звякнули стаканы, народ приступил к активному веселью. Через полчаса подвыпившие сварщики загомонили, заспорили, пытаясь перекричать друг друга. Не смолкала гармошка. Пашка, видимо, стремился исполнить весь свой репертуар.

Одновременно он выпивал и закусывал, что не сказывалось на темпе и качестве исполняемых произведений. Тематика же песен становилась все острей и злободневней. Вот он запел про то, как из одесского кичмана сбежали два уркана… «С винтовкою в рукою и с шашкой на бокою, и с песнею веселой на губе», – зажмурившись, вытягивал Пашка, словно представляя себя лихим махновцем. Сварщики на минуту притихли, когда прозвучали жалобные строки «товарищ, товарищ, болять мои раны. Болять мои раны в глыбоке». Но еще больше их раззадорило «товарищ, товарищ, за что мы сражались, за что проливали мы кровь?».

– Лихие хлопцы были эти махновцы, – со знанием дела сообщил Нестеренко. – Рубали без пощады и красных, и билых, и жевто-блакитных.

– А желтые, это кто? – с интересом спросил Джоник.

– Петлюры. Помню, под Броварами в дозоре стояли. Бачу, якие-то хлопцы верхами до нас гонють. Мобуть, смекаю, це свои? Тут они из винтарей как вдарять. Вот тоби и свои.

– А ты за кого воевал? – на минуту перестав играть, с интересом спросил Пашка.

– Прекратите эти разговоры, – вмешался культорг. – А ты, Павел, кончай играть антисоветскую музыку.

– Почему антисоветскую? Народные песни…

– Народные! Контрой от них попахивает. Народные – это про степь, которая кругом, и про ямщика. Или про Хас-Булата удалого…

– А хочешь, революционную сыграю?

– Ну, давай.

Пашка растянул мехи гармони и заорал:

– За што Шарлотта кокнула Марата…

– Стой, стой, достаточно! Чтоб ничего подобного я не слышал. Ты с этими своими песенками нас всех под монастырь подведешь.

– А можно «Мурку» или эту «Нас на свете два громилы…»?

– «Мурку» отставить, а про громил давай наяривай. Она вроде разрешена, раз ее в кинематографе исполняют.

В этот момент к культоргу подошел Тимошка Волков. Похоже, он выпил меньше остальных, поскольку смотрел ясным взором, хотя и с прищуром.

– Пускай Пашка играет что хочет. А, Михалыч? – обратился он к культоргу.

– Ты еще тут встревать будешь. Заступник какой нашелся сопливый.

– Обижаешь, Михалыч. Я не сопливый. Я – передовик! Сто пять процентов выработки. Сам же в пример ставил.

– Ты, Тимоша, не обижайся, – примирительно произнес Коля, – но песенки эти кабацко-босяцкие у меня вот где сидят. – Он похлопал себя по потной шее. – Третьего дня секретарь комсомола товарищ Эткин внушение делал. А из-за кого? Из-за того же Пашки. Присутствовал этот самый Эткин на каком-то мероприятии, комсомольской свадьбе или там смотринах, уж не знаю. И там как на грех случился наш Пашка с гармонью. Ну и, конечно, стал выдавать весь свой репертуар. Эткин слушал да на ус мотал. С Пашкой он, конечно, толковать не стал, а мне на следующий день все высказал. И про есенинщину, и про хулиганскую тематику, и про антисоветский душок. Я ему: мол, Пашка – ударник труда. Ничего не значит, отвечает. Налицо моральное разложение и буржуазная зараза. Будь добр, искореняй. Не то на бюро вызовем, и не Пашку твоего, поскольку он не комсомолец, а тебя самолично. И уж там проберем с песочком. Так-то вот, Тимоша. Зачем мне неприятности? Я, конечно, понимаю: вы там у себя на Шанхае на советскую власть с прибором клали…