Чтение онлайн

– Ты что, бываешь у него дома?

– Была недавно.

– Так и скажи, что для себя приберегаешь.

– О боже. Это здесь ни при чем. Просто Борис сейчас у Мудвина живет.

– Понятно.

– Что тебе понятно? – спросила Мила, внезапно раздражаясь.

– Не злись, – миролюбиво сказала Монахова. – Но ведь это очень понятно же! Ты ушла, он в обиде, решил пожить у друга, устроили типа мужской монастырь... Ну, как это у них делается: сегодня договариваются, что ни слова о бабах, а завтра все разговоры только вокруг баб...

Мила подумала – говорить или нет? – решила рассказать и заторопилась, пока не вернулся спутник подруги, ему как раз знать было необязательно:

– Твой Дима, кстати, прав. Насчет подсознательных страхов. Прошлой осенью Борис ко врачу ходил. К психологу. И таблетки принимал, от депрессии...

– А ты не знала, – утвердительно сказала Монахова.

– Тогда – нет. Он молчал. После того, как нас обворовали, я убиралась в квартире и нашла рецепт.

– И тоже промолчала.

– Да.

– Это плохо. Это твоя вина. Значит, вы были... – подруга сузила глаза, – недостаточно... близкими друг другу людьми.

Мила ждала от Монаховой немного другого ответа и ощутила досаду, но тут же подумала, что дела обстояли именно так и никак иначе; вещи названы своими именами.

– Я чувствовала, что с ним что-то не то. Но чтоб дело дошло до психолога...

– А тут еще кража! – перебила Монахова. – Прикинь, как его колбасило?! А невеста собрала вещички и сбежала к родителям! И в итоге человека вообще расплющило. Вот так отношения и разваливаются.

– Ничего у нас не развалится, – твердо сказала Мила. – Всё в моих руках. Захочу – сегодня же съедемся.

– Ну и захоти.

– Рано, – сказала Мила. – Я еще не всё решила...

– Сомневаешься?

– О боже. Да. Сомневаюсь.

Монахова улыбнулась.

– Давай-ка мы тебе возьмем коньки, и прокатишься! Хоть десять минут. Развейся, мать. Каждый день работаешь, каждый день за рулем, тебе надо отдохнуть. Вернуть бодрость. Ты устала, видно же. И мужчина, между нами, тебе сейчас тоже не повредит, для пользы тела. Я бы на твоем месте Бориса вернула, совместную жизнь наладила, ну, чтобы всё, как раньше... И уже потом спокойненько сомневалась бы, сколько душе угодно.

– Я так не могу. Жить с ним и сомневаться в нем – это разве нормально?

– Очень нормально! – вскричала Маша. – Очень! Нормальнее некуда! Бодро и круто!

– Может, и бодро, – тихо сказала Мила. – Только нечестно.

– Эй, – сказала Монахова. – При чем тут честность, если у вас любовь? Честность от ума идет, а любовь – от сердца. Ты его любишь, он тебя тоже любит...

– Не умеет, – перебила Мила.

– Что?

– Любит, да. Но не умеет. Не хочу такой любви. Вяло всё, тускло. Не тот градус. Всё у него по порядку. Подарки, постель, ресторан, цветы... Живет, словно штангу ворочает. Сегодня бицепсы качаю, завтра – трицепсы, и ни в коем случае не наоборот. В первый год всё было бурно, ураган, тайфун, цунами, потом стали вместе жить, потом поняли, что живется хорошо, удобно, а дальше что? Сходим в ЗАГС, прокатимся на остров Пхукет – и опять то же самое? Не хочу.

Монахова допила свой четвертый коктейль, оглянулась на роллердром, где толпа двигалась по кругу, как стадо северных оленей, и сказала:

– Глупо рассуждаешь. Ты еще не сходила в ЗАГС и не прокатилась на остров Пхукет, а уже себя... ну, как это... моделируешь. То есть, программируешь. Откуда ты знаешь, что там дальше будет? И зачем вообще об этом думать? Живи сегодняшним днем, поняла? А то сама скоро пойдешь к психиатру.

– К психологу.

Подруга досадливо махнула рукой – какая, мол, разница, соскочила с лавки и резво прыгнула на площадку, раздвинула вереницу детей, неумех и прочих дилетантов и помчалась, выделывая пируэты, а потом даже спиной вперед, эстетично отставив круглую попку и сосредоточенно глядя через плечо, на самом же деле отмечая интерес окружающих мужчин своим периферийным зрением, которое у нее, как у всякой авантюристки, было развито в высшей степени.

Вернулся Дима, подозвал официанта, попросил быстро принести рюмку текилы, к щеке его прилип кусочек бумажного полотенца, Мила ничего не сказала – у него есть своя девушка, вернется – наведет порядок. Посмотрел на толпу, где кружилась и показывала себя возбужденная Монахова, перевел взгляд на Милу, подмигнул, вдруг посерьезнел, оперся локтями о стол.

– Хорошая у тебя подруга. Очень живая тетка. Она мне нравится.

– Ты ей тоже.

Дима скривился, махнул рукой: кому я могу нравиться, такой нелепый? Мила вежливо улыбнулась, хотя именно сейчас этот полный человек вдруг стал ей отвратителен; его голые лоснящиеся руки, и шея, и массивные вялые бедра, подсвеченные с потолка бледно-розовым, имели цвет сырой говядины, весь он походил на огромный, сальный, колышащийся кусок мяса, а вдобавок из коридора, ведущего в ресторан, тянуло жареным, как будто там, за стеной, именно таких вот умных Дим распластывали на антрекоты и скармливали посетителям; она вспомнила Кирилла и ощутила озноб.

– До Машки, – доверительно произнес Дима, – у меня была совсем другая. Высокодуховная. Два раза в месяц – в Большой театр. «Дети Розенталя» и прочая порнография духа. Два языка, МГИМО, папа из «Роснано», мама из мэрии Москвы... Или наоборот, забыл уже.... Уважала меня, ага. Умница, красавица, любимые слова – «культовый», «гармония» и «восхищаюсь». Ах, у нас с тобой абсолютная гармония! Ах, я тобой восхищаюсь! Ах, ах! И таким, знаешь, голосом, как будто я – Энди Уорхолл, а она – доярка. Хотя сама не доярка ни разу. Ах, ах... Однажды я нажрался, вот такой же текилы, только эта серебряная, а та была золотая, и говорю: послушай, любимая, хули ты мной восхищаешься? Что во мне такого восхитительного?

Мила опять улыбнулась; приятель Монаховой принадлежал к редкой породе людей, умеющих материться стильно и со вкусом.

– Она говорит: нет, ты самый лучший, я тебя обожаю, ты такой умный, ты такой трудолюбивый, ты приехал из города Владимира без копейки и стал известным, блядь, человеком... Ты культовый, ты успешный, ты крутой, ты нереально мощный... Твои статьи читает вся страна... Ага, говорю, всё так. Не отрицаю. И культовый, и приехал без копейки, а чем восхищаться? Этим, говорит она, этим и надо восхищаться. Дура, говорю я, этим не восхищаются, этого стыдятся. «Сладкую жизнь», говорю, пересмотри, которое Феллини кино, там про таких, как я, всё сказано. Да я, говорю, десять раз Москву на свой Владимир поменяю, потому что там никто не культовый, ни одного культового деятеля на весь город, и никто не берет с лоха миллион долларов за работу, которая стоит две тыщи с копейками. Если работа стоит две с копейками – возьмут пять. Или семь. В крайнем случае – десять. Но не лимон! Меру соблюдают, края знают. Вот смотри, говорю, мы с тобой лежим, голые, и любим друг друга. Неужели даже в постели с тобой, любимая, я должен разговаривать на этом гнилом офисном жаргоне? «Культовый», «успешный»... Наверное, говорю я, если двое лежат ночью голые, они должны называть вещи своими именами! Вот при советской власти люди на партсобраниях врали и лицемерили, а ночью в койке разговаривали откровенно. Почему сейчас мы с тобой лежим в койке и лицемерим? Я, говорю, не хочу в постели быть «успешным» и «культовым». А хочу быть просто голым и пьяным. Я приехал и продал себя, попал в струю, подсуетился, встроился в систему, где фуфло продается как реальная вещь, а реальные вещи вообще не продаются, потому что их никто не делает... Я, говорю, сам себя растоптал – а ты мне про гармонию...

Дима ухмыльнулся.

– И мы разбежались. А потом Машка появилась. И сразу мне стало хорошо. Знаешь почему?

– Конечно, – ответила Мила. – Потому что для нее ты не культовый персонаж, а просто мужчина.

– Вот, – мрачно сказал умный Дима. – Она умеет любить. Она любит меня не за то, что я культовый, а за то, что у меня член твердый. И грудь волосатая.

Раскрасневшаяся Монахова вернулась, с разгону прыгнула на него, осведомилась:

– Обо мне говорите?