Чтение онлайн

Однако, впоследствии душа рыженького Скворцовки потребовала новых переживаний, и я научился любить. Тут уж появились всякие Милы, Алёнушки, может быть Ирочки… Хуй его знает. В смысле, его, серёжечкин хуй знает. А мой-то как раз не знает ни хуя. И, может быть, к лучшему это. На хуя мне нужны эти опасные знания! Третью любовь я вряд ли переживу. Слава богу, ку-ку…

Да уж, сережечкин хуй, стало быть. Действительно, много чего знает этот любознательный хуй…

К чему это я всё пишу? О чём это я, бедненький? Ах да, Светлана Ивановна. Ах да, вожделенная Анечка-медсестра. Ах да, урок литературы. Четвёртый класс. Максимке 10–11 лет.

Светлана Ивановна спрашивает у класса: «Чем отличается живописец от писателя?» и жаждет, естественно, получить ответ, что, дескать, писатель — это художник слова. Дурочка моя, Светик-семицветик.

Пятикнижие, ей-богу… Ленаесли моей. Ленаесли. Много о чём хотелось сказать ей Богу, да он почему-то вполуха слушал её и Скворцовку противную в дефлораторы подослал. Ку-ка-ре-ку! И отрёкся апостол Пётр. Ку-ка-ре-ку! И опять отрёкся. Ку-ка-ре-ку! И в третий раз.

Заплакала женщина любимая в темноте, испугалась чего-то во сне, маленькая, и отрёкся апостол Максим. Отрёкся. Все отреклись. Все покинули Христоску несчастную. Прости меня, Христосушка, сестричка моя единоутробная. Христоска, девочка, маленькая моя. Маленькая моя Христоска.

Художник слова

Рассказ

Горячей была вода и тёплые пиздные губки смешно подрагивали под остренькими струйками. Далее, и чем дальше, тем более, выделялись из Анютушки всевозможные соки влагалищные; смешивались опять-таки с тёплой водой, и вся эта бесовская смесь стекала по ляжкам, по славной округлой попке, нежно щекоча анус, продолжала свой путь, капая на керамическое ванное дно, уносясь впоследствие неукротимым бурным потоком к канализационной решётчатой дырочке, в непосредственной близости от коей вся эта замечательная жидкость превращалась в неумолимый водоворот.

И ещё апостол Иуда сказал.

К о н е ц

Хочу какой-нибудь гордой недоступной девке засунуть во влагалище кисточку для акварели. Пропитать как следует кисловато-солоноватыми соками, вытащить из запретной пиздёнки и оной кистью долго водить по девичьим телесам (небесам, чудесам, семинарам по исторической грамматике). Такой уж я слова художник. Кря-кря. Утёнок по имени Наф-наф. Никто-никто не объяснит мне, почему первое время после знакомства с Дуловым мне постоянно казалось, что его фамилия Уткин…

Так он и вошел в моё сознание, как добрый и отзывчивый, немножко по-подростковому нахальный мальчик по имени Саня Уткин…

Дулов, Дулов, я тебя вижу. Ку-ку! «Огуркин…» — говорит Мне Дулов, потому что в его интерпретации я не Скворцов, а Огурцов. Ха-ха-ха!!!

А разночтения между тем продолжаются по сей по самый по этот по день. Ибо денно и нощно шептал Иван-царевич Елене: «Я русский советский живописец мифологический. Мои полотна you can see в «Третьяковке», где ты работаешь; в Русском музее, где работаешь ты; где угодно…» А Елена простодушно ему отвечала нежным своим шепотком: «My dear, о, мой свет, oh, my light, I can't see your pictures, because… Прости меня, мой родной дурачок. Так, мол, и так. Мал золотник, да дорог!» «По усам текло, а в рот не попало», — отвечал ей царевич и начинал тискать упругие еленины сиськи. Так и жили они вовеки веков.

Мы с Добриднём и Дуловым сидели поздно ночью на моей кухне, варили картофель и злословили по поводу сей тайной вечери.

— Я слышала, — сказала Ирочка Добрый-день, — что в страстную неделю нельзя убивать тараканов. Вот только не помню почему, — апостол Ира сказала.

— Потому что тогда на Пасху Христос не воскреснет, — апостол я пошутил.

— Ой-йёй! — апостол Дулов скривил гримасу — Ой, нельзя так, Скворцов! — и захохотал почем зря.

Воистину, Божественная Пиписька! Ты одна мне поддержка и опора во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, о, великая и могучая пиписька моя!

Что-то такое там далее про то, что нет оснований сомневаться в той непреложной догадке, что такая пиписька (в лице меня, разумеется) наверняка дана великому народу.

О, да! Воистину! Великая пиписька-Я дана великому народу!..

Александр Пушкин трогательно сплюнул и стукнул тросточкой о булыжную питерскую мостовую. И воздух как будто бы стал разреженный. По крайней мере, на мгновение так показалось случайным прохожим, среди коих и маленький Гоголь шел, после чего и родился в неокрепшей ещё юношеской голове замысел «Невского проспекта».

Стукнул тросточкой Александр мятежный, и спустились на плечи к нему голубиные три сизаря. И вознеслись они…

В подворотне застрекотал сверчок. Лера, Валера, Валерочка, Лерочка, Шерочка с Машерочкой, Леруанна, спасибо тебе! Привет тебе от Васеньки. Плюти-плют.

Над Стокгольмом пролетая, над кукушкиным гнездом, славный Карлсон речистый выкинул в сердцах гондон. И лихая королевна, Патрикеевна моя, вверх с надеждой поглядела, вожделенья не тая.

Александр Сергеич Пушкин мимо, как на грех, летел. Улыбнулся Патрикевне и тотчас же захотел. Сизарям команду кинул, мол, спускаемся сюды; девке ноженьки раздвинул, только… не нашел пизды…

Что за эдакое чудо, что за йокарный бабай?! Пушкин сам с небес спустился, так уж будь добра, давай!

Девушка глядит смущённо: «Полно, Пушенька, родной!? Всем природа наградила, токмо подвела с пиздой. Отродясь, себя сколь помню, нет пиздёнки у меня. Ножки, ручки, сиськи, жопка — только больше ни хуя. Даже писаю, бедняжка, я совсем не так, как все. В основном, всё через ротик. Я как Белка в колесе: между пищей и какашкой, между еблей и говном. Я сама уже устала, ну да что болтать о том? Если хочешь поебаться, сразу в рот меня еби, или в жопку, если хочешь, да смотри не заеби! Рот для хУя холостого, словно в зной — тенистый парк». Так вот Пушкин и поебался с героической Жанной д'Арк.

Мы с Другим Оркестром собрались в лес. Попить, поесть, просто посидеть, покурить.

Мама спросила: «Хочешь, я дам тебе денег?» Да. Тут-то и выяснилось, что она посеяла в метро кошелек. Где искать эти волшебные всходы? Кто соберёт этот золотой урожай? Как теперь быть? Потеряла мама моя кошелёк со всей зарплатой своей и чуть не плачет, бедняжка. А я ушел, потому что опаздываю уже.

Потеряла. Потеряла. Ёб твою мать! Достоевский подонок! Ублюдок уёбищный!

А ещё, Достоевский, подонок ты потому, что вчера гуляли мы с Дуловым, а потом расстались у метро (поехал он к своей Анечке) и пошел я домой, да только встретил двух бывших своих одноклассников: Колю и Серёжу.