Прямая речь
Шрифт:
Я никогда не испытывал к ним симпатии. Мне трудно с ними общаться, разговаривать. Возникает чувство неловкости всякий раз, когда говоришь о женщинах, о нормальной любви. Все время боишься, что они оскорбятся или не поймут. Поэтому я в друзьях таких людей не держу.
Вообще-то любовь присутствует у меня во всех пьесах. А самая трогательная история еще не рассказана. Я хочу сделать такую историю по Шарлю Перро о спящей красавице. Она засыпает и остается по-прежнему восемнадцатилетней, а принц, с которым она обручена, стареет. Я хочу продлить время до невозможности, словно сто лет прошло. Ей 18, а ему 118! Он ее воскрешает, а сам умирает любя.
А еще сейчас я пишу пьесу под названием «Эликсир любви». Это средневековая история. Человек изобретает некий эликсир, чтобы его попробовала девушка, в которую он влюблен, и тоже в него бы влюбилась. Но ему никак не удается заставить выпить эликсир свою возлюбленную. Его хватает инквизиция, чтобы сжечь на костре за колдовство. И от смерти его спасает та самая девушка. Оказывается, инквизиторы поставили условие, если хоть одна из женщин согласится пойти с ним в огонь, казнь будет отменена. И никто не соглашается кроме той самой девушки, ради которой он и изобрел этот эликсир. Оказывается, она его уже давно любила и без всякого эликсира, просто боялась признаться.
С Ниной у нас было девять лет тайной жизни. Девять лет греха. Афишировать наши отношения было нельзя, потому что и ее муж, и моя жена и так несли моральный ущерб. Все держалось в тайне. Неприлично даже было вместе работать, чтобы не зародилась в их умах отгадка нашей загадки. Мы долго противились себе, год вообще пытались не видеться, но, в конечном итоге, это оказалось сильнее нас, и мы стали жить вместе. Чего нам это стоило — разговор отдельный.
Любая ложь, любая тайна — это всегда нехорошо. И нашим близким было несладко, когда все открылось. Органично надо жить, по возможности ближе к правде чувств и поступков. А если появляются какие-то искривления, ничего хорошего из этого не выйдет.
Пришел на Таганку и увидел Нину на фотографии в фойе: челочка, длинная шея и очень удивленное выражение лица, как будто человек не совсем понимает, куда он попал. Я спросил у кого-то: «Кто такая?» — «Артистка наша». — «Замужем?» — «Замужем». — «За кем?» Мне сказали. Я легкомысленно, не в обиду тому, другому: «Дикий брак».
Я в то время был молодой актер, вообще ничего не играл. А Нина уже в кино снималась. Я ходил в театре зажатый, смотрел в зеркало и думал, что с таким лицом нельзя и мечтать об актерской карьере.
Развивалось все тяжело, украдкой, с бесконечными объяснениями. И ничего не было, кроме ощущения безграничной нежности и обожания. Дальше не буду рассказывать, потому что все уже сто раз рассказано. Скажу только об одном. Мне казалось, что за столько лет совместной жизни с Ниной у меня уже сложился какой-то ее облик и внутренний, и внешний, но никогда не думал, что она сможет возиться с больным, практически неподвижным человеком. Вот так, уже на склоне лет не на своем примере, не на своем нутре я понял, как выглядит любовь.
У нас в доме тусовки, шабаши, вечеринки многолюдные не приняты. Мы на людях появлялись редко и редко собирали людей у себя.
Нину ревновал, но ревность не занимала главную часть нашей жизни, так, эпизоды. А Нина одной бабе говорила: «Я тебе ноги переломаю».
А одну знакомую столкнула на пол. Дама эта немножко вольности позволила, залезла ко мне на колени. За что ее и сбросили со стула вверх ногами.
Нас обвенчал дома Деня, когда я только вернулся из больницы.
Болезнь
А я живу. Хвораю, но не умер. Чуть реже улыбаюсь, но живу.
Я встаю, хожу, дышу, работаю — это и есть оптимизм. Пишу, делаю свое дело, может быть, чуточку хуже, но делаю. У меня есть мама, жена, сын. Я не хочу их оставить, у меня перед ними есть еще обязанности. Может быть, поэтому я и выжил, хотя три года умирал. Из смерти, кроме врачей, вытащила простая мысль, что умирать нехорошо, неудобно, нельзя родных оставлять. Вытащили не какие-то высокие соображения, а самые что ни на есть бытовые дела, которые еще надо сделать на этом свете.
И еще боялся умереть некрасиво, жалко, поэтому терпел и держался за жизнь. Вспоминал, как Жуковский говорил умирающему Пушкину: «Ты, кричи, кричи, легче будет». А Пушкин ему: «Неужели я не могу осилить этот вздор?»
Я видел очень достойных людей, умиравших крайне жалко, истерично, озлобившись на весь мир, и не хотел такой смерти.
1999 г.
В нашем государстве не очень-то побудешь инвалидом — не на что. Пять лет я провел, как говорят врачи, ближе к смерти. Я люблю жизнь и не хочу, чтобы ко мне относились с сочувствием и жалостью, как к калеке. Хочу, чтобы меня воспринимали, как нормального человека, хотя понимаю, что это уже трудно сделать. Но сегодня я ближе к жизни. Сейчас я еще не в лучшем виде, но, спасибо Богу, он не отнял у меня разум. Это главное.
Когда я в день своего пятидесятилетия был при смерти, первыми мне позвонили Мария Владимировна Миронова и Зиновий Ефимович Гердт. Люди не моего поколения — кто я им? Зачем звонить? Но они посчитали, что сказать мне добрые слова — их долг.
История моей болезни, неинтересная история. Я сам был бы счастлив, если б мой язык выговорил: «во всем виноваты»… И дальше бы шел список людей, к которым у меня определенное отношение. Сказать же, что я окочурился в результате действий господина мэра и усилий моего коллеги Валерия Золотухина, который пытается выжить своих товарищей из театра, — это много им чести. Я лучше посмертно повешу нескольких собак на нескольких людей, оставлю в ящике письменного стола. А сейчас давать надежды им не хочу. Происходят определенные гадости, огорчения, я нервничаю. Кого в этом винить? Жизнь? Так ведь давно известно — жить вредно, от этого умирают.
Первый раз болезнь дала о себе знать в восьмидесятом году. У меня долго не было на Таганке интересных ролей. И вдруг Любимов предложил сыграть Раскольникова. Но у меня внезапно пропал голос.
Болезнь оказалась запущена до такой степени, что больше медлить было нельзя. Пришлось сделать операцию на голосовых связках. В результате роль Раскольникова уплыла.
Через пару лет Сергей Соловьев пригласил меня сыграть Тригорина в «Чайке». И вот на репетиции сижу я в лодке, произношу монолог… И чувствую: левая нога немеет. Мне нужно выйти из лодки, а нога не шевелится. Я стал ее поднимать руками, а Сережа мне говорит: «Леня, это перебор! Тригорин не такой уж и старый. Ему всего 44». — «Да при чем здесь Тригорин! У меня нога отнялась».