Чтение онлайн

О том, где остаток моего лекарского золота и не там ли, где пропавшая казна тамплиеров, скажу, что, по всей видимости, да. Именно там. Слышал, что Филипп Красивый возвёл клевету на рыцарей и сжёг их напрасно, потому что золота у них давно не было - всё ушло на королевские прихоти и нужды тех, кому оно было воистину необходимо. Иначе их великий магистр, Жак де Моле, сумел бы откупиться от навета и выкупить братьев. Вот и между мной и вами нет никаких отступных - всё потрачено.

Далее меня вопрошают, откуда у меня нечувствительные пятна на лице и других частях тела. Мне было недосуг все их разглядывать, но, бывало, мне говорили о рябинах, родимых пятнах и иных метах. Думаю, так я перенимаю хвори тех, кого лечу, но ещё не было случая, чтобы я не поборол в себе чужую заразу.

Что до королевской прерогативы целить руками - я догадываюсь, чей это дар, но не был о том спрошен. Он не зависит от моих желаний, поэтому я не могу признать сей дар кощунственным или ведьминским. Он просто есть.

Будучи вопрошён о благих свойствах моей крови, я пребываю в недоумении. Да не сочтут прекрасные сеньоры, что я обвиняю себя, но я не даю, лишь беру малую толику крови вместе с болезнью. А об Иисусе и человеческой природе скажу лишь, что вторая, как я полагаю, не улучшается от моего вмешательства, а первый как был недосягаем, так и остаётся. И если меня сравнивали когда-то с магистериумом, сиречь философским камнем, то это была шутка, и не самого хорошего пошиба.

О природе моего целительства. Да, оно не было присуще мне с самого рождения. Однако было у меня некое бредовое видение, которому трудно поверить. Если начистоту - а я стараюсь так говорить с вами - моя необычность могла дремать во мне и проснуться при виде говорящей птицы, изображение которой я увидел позже на "чумной" монете и тому поразился.

– Великий Ворон, - пробормотали рядом. - Великая тайна.

– Что же до того, что-де я ничего не помню из событий, потрясших мироздание, - это так; в этом я подобен крестьянину, в простоте души возделывающему сад свой. Однако имена Жака де Моле, Девы Жанны и Жиля де Рэ, оболганных понапрасну, возникли в моей памяти так легко, будто никогда не исчезали.

Я легко пролетаю по жизни, словно не человек, а осенний лист? И это не так. Труды мои доставляют мне радость, это суть моего бытия, но они же суть упорный и тяжкий труд, который не оставляет во мне места ни для чего иного. И я удивлён тому, сколько прошло лет с того времени, как я вошёл в стены Ассахара, чтобы учиться, и вышел, чтобы врачевать. Я верю вам, но неужели эти годы не изменили ничего в моей наружности?

Что же до моей способности двигаться сквозь время, как бы поглощая его в сжатом виде, то тут я даже вам, уважаемые, не склонен верить и поэтому не могу ответить, колдовство это, или пагуба, или ни то, ни другое, но полезная способность.

И если, как говорил один из вас, само существование моё, нарушающее незыблемость, логичность и связность мира, возвещённую Христом, - сугубая ересь, то вот я перед вами, и в вашей воле поступить со мной как с еретиком или иначе. Противиться я если и сумею, то не стану: слишком устал. Вы правы, время шло незаметно для меня, но лишь пока я держал путь. Стоило остановиться, как оно тяжким грузом навалилось на мои плечи.

Наконец последнее. Именуя вас так, как именую, я показываю, что преисполнен почтения, но не прошу пощады, если виновен или вы считаете, что виновен. Но и господами себе, как и, впрочем, ровней, никого из вас не считаю. Dixi.

Арсен умолк. Его слушатели со значением переглянулись.

– Принимаем гордеца? - спросил тот, кто выглядел Реймондом.

– Принимаем, - ответили ему вразнобой. - Достоин.

– Меня лишь не оставьте в стороне, - сказал Ной. - Как-никак я его попробовал на зуб и нашёл тяжким и полновесным.

Арсен только озирался, мало что понимая.

– Постойте, - вмешался в разноголосицу, более не стремясь быть учтивым.
– Куда - принимаете? Чего - достоин?

– В ученики, - Ной улыбнулся на свой слегка ехидный кошачий манер и пожал плечами.
– Ты нам годишься. Будем учить тому, что ты и так знаешь. Но плохо. То есть учить мы будем как раз прилагая всю нашу искусность, но это как булыжник вместо железа ковать. Неподатлив ты, похоже, на здешнюю науку. Тем больше чести твоему куратору. Мне, если повезёт.

– Вы и впрямь медики? - спросил Арсен. - Не кажется мне, что это так очевидно.

Они рассмеялись.

– Мы не просто медики. Мы лазариты. И мы в какой-то мере отщепенцы с той поры, когда четверо смельчаков ушли из обречённой цитадели катаров, называемой Монсегюр, унося тайну превыше всех сокровищ. С той поры, как французский монарх ровно через семь десятков лет совершил своё гнусное предательство.

Мы собираем по всем землям врачей. Даровитых. Талантливых, Гениальных. Как ты.

– Я не одержим никаким гением, - возразил Арсен.

– Не беда, у нас это быстро случается. Особенно с теми, кто скорее подобен зверю, чем человеку. Ты по своей природе ищейка, идущая по следу любого поветрия.

– Уж коль меня женят, не спросясь моего согласия, хоть поясните свои слова о катарах и лазаритах.

А так как его без лишних слов стали числить не в женихах, но в младшим братьях Зелёного Ордена, ему объяснили. Не сразу и не в таких точно словах, как он запомнил, потому что несколько позже Ной не однажды поднимал разговор на эту тему, развивая её и позволяя ей, как голому весеннему древу, обрасти листвой.

Иоанниты, коим покровительствовал Иоанн Креститель, были самым первым рыцарским орденом в Святой Земле. Их целью было оказание гостеприимства паломникам, измождённым долгой дорогой и сопутствующим ей болезнями, особенно неизвестными в Европе. Хвори и недуги эти подстерегали принявших крест за каждым поворотом. Отсюда следовало, что вначале рыцарям потребовались вполне мирные медицинские знания. Естественно, что принявших опёку ордена, людей зачастую безоружных и, во всяком случае, обезоруженных, необходимо было охранять внутри госпиталя (первое значение слова было "гостиница" или "постоялый двор") и отчасти на пути туда и оттуда. Так братья начали овладевать воинскими навыками и приняли второе, более вульгарное имя госпитальеров.

Любое благое дело по природе своей развивается, ветвится и кустится, причём отпрыски нередко удивляют отцов-зачинателей. Несмотря на то, что от иоаннитов почти сразу отпочковался мощный орден тамплиеров, перетянувший на себя имущественные и охранные функции, часть их самих также сделалась мощной вооружённой силой, выросшей из прежнего эскорта. И эта ветвь всё развивалась и пышнела, грозя подавить собой остальное.

Но был ещё один отпрыск от того корня или привой к нему. История путает оба, потому что вначале у обоих был единый Великий Магистр. Это были лазариты.