Чтение онлайн

Муха опустил пистолет. Кабан и его люди вошли в комнату и начали торопливо, но тихо переворачивать ее вверх дном, выгребая и пряча в сумки все ценное, что удавалось найти. Добычи было совсем немного.

— Ты смотри, какой гад, — сказал Кабан, поддевая носком ковбойского сапога лежавший на ковре «ТТ». — Подготовился, значит. Это он стрелял?

— Он, — сказал Муха, ставя пистолет на предохранитель и убирая его в карман. — Щеку мне оцарапал, гад.

Бумагу соберите, там, по-моему, что-то про Вареного.

Кабан нагнулся, поднял с пола скомканный лист бумаги, расправил и пробежал глазами.

— Молоток, брателло, — сказал он Мухе. — Как это ты сообразил? Он, паскуда, пытался нас и после смерти заложить.

Муха неопределенно дернул плечом и полез в карман за сигаретами. Зажигалка по-прежнему не работала. Он осмотрелся и заметил на столе рядом с пепельницей зажигалку убитого, сделанную в форме пулеметной гильзы. Взяв зажигалку в руки, он с удивлением обнаружил, что гильза самая настоящая. По ободку донышка тянулась сделанная готическим шрифтом неразборчивая надпись и виднелась дата — 1940. Муха уважительно покачал головой, прикурил сигарету и опустил зажигалку в карман куртки.

— Линяем, — скомандовал Кабан, заталкивая в карман последний ком мятой бумаги — Пошли отсюда, пока мусоров не понаехало.

Они по очереди выскользнули из квартиры, и через минуту пятидверная «нива», фырча выхлопной трубой, выкатилась со двора.

— Ну, братан, — сказал Кабан, поворачивая к Мухе круглую физиономию, ты сегодня именинник. Вареный таких услуг не забывает. Грохнуть того козла была твоя работа, а вот бумаги — это уже услуга, и, поверь, немаленькая. Глядишь, через месяц мы с пацанами будем у тебя в шестерках ходить. Ты уж тогда не забывай старых корешей, лады? Кстати, как ты в хату попал?

Белый пошел посмотреть, где ты, а тебя нету. Я думал, ты свалил. Белому вон даже рожу разбил… С тебя литр Белому на примочки. Куда ты девался, а? Расскажи, будь человеком.

Муха в ответ только дернул уголком рта, и Кабан отстал — в конце концов, каждый мастер имеет право на свои маленькие секреты. Главное, что дело сделано и не придется держать ответ перед Вареным. С той минуты, как на двенадцатом этаже прозвучал выстрел, Кабан чувствовал, что заново родился на свет. Случайная смерть во время разборки или от шальной ментовской пули его не страшила. А вот завалить порученное Вареным дело это была никакая не вероятность, а верная, гарантированная смерть, и внутри у Кабана до сих пор все мелко дрожало.

— Куда тебя подбросить? — спросил он у Мухи. — Может, в кабак?

— Какой кабак, у меня же вся морда в крови, — ответил тот. — Поехали домой.

— Как скажешь, — согласился Кабан и включил указатель левого поворота.

Илларион свернул с Варшавского шоссе на улицу Академика Янгеля. «Лендровер» сразу же угодил задним колесом в глубокую выбоину, машину тяжело подбросило, в багажнике задребезжала разная металлическая мелочь, а лежавший на соседнем сиденье букет, зашуршав целлофановой оберткой, съехал на самый край, грозя свалиться на пол. Забродов поймал его в самый последний момент и водворил на место.

Он закурил, вертя баранку левой рукой и слушая, как шуршат и поскрипывают, очищая лобовое стекло, резиновые щетки «дворников». Он любил ездить на машине в плохую погоду — от скрипа «дворников» и плеска воды под высокими колесами «лендровера» в салоне становилось особенно тепло и уютно. Он подумал, что сейчас, наверное, было бы очень неплохо закатиться на недельку-другую в Завидово, чтобы днем неторопливо бродить по лесу с ружьем под мышкой, а вечером слушать бесконечные рассказы егеря Нефедова. Можно было бы отыскать браконьера Кольку и выпить с ним мировую, а заодно поинтересоваться, как поживает его челюсть — во время их последней встречи на Колькином подворье челюсти изрядно досталось. Илларион решил, что, если этой зимой, как и в прошлом году, Нефедов позовет его на отстрел волков, он не станет отказываться. Ему давно уже хотелось плюнуть на все и махнуть в лес, но ситуация сложилась, совсем как в поговорке: «И рад бы в рай, да грехи не пускают.»

Забродов покосился на букет. Как всегда, вспомнив о Татьяне, он испытал прилив щемящей нежности, но на сей раз это чувство было омрачено. Это было похоже на поток чистой воды, к которому вдруг примешалась сначала тонкая и незаметная, а потом все более густая струя грязи. Конечно, воды в ручье все равно больше, чем грязи, но пить ее уже нельзя — санитарные врачи не велят, да и желудок не принимает… Он был на сто процентов уверен, что Татьяна не имеет никакого отношения к истории с форточником-виртуозом, но подозрения, которые Илларион испытывал по отношению к ее брату, омрачали их отношения. Забродову казалось, что он предает Татьяну, таская за пазухой такой камень, и как ни вздорно это выглядело со стороны, он ничего не мог с собой поделать. Он был уверен, что, узнай Татьяна о его подозрениях, она мигом указала бы ему на дверь, поскольку не чаяла в Игоре души и ни за что не поверила бы, что тот может пойти на преступление. Илларион невесело усмехнулся: неделю назад он сам спустил бы с лестницы наглеца, посмевшего заикнуться о том, что Тарасов может быть причастен к квартирным кражам и убийству.

Забродову было грустно. По дороге к Татьяне он размышлял о том, что делает с людьми время. Это была деградация, полная потеря ориентиров, слепое метание в поисках утраченного смысла жизни, а зачастую, просто денег. Зеленые бумажки давно взошли на пьедестал всеобщего поклонения, вытеснив оттуда такие устаревшие, окончательно опошленные понятия, как ум, честь и совесть. Теперь общественная значимость и даже личная привлекательность человека определялись размерами банковского счета, и это было не просто плохо, а даже страшновато, поскольку знакомые Иллариона Забродова, так же, как и он сам, хорошо умели только одно: красться, просачиваться, убивать и уходить незамеченными.

Забродов резко свернул к обочине, заглушил двигатель и закурил еще одну сигарету. Дворники бессмысленно мотались взад-вперед перед самым лицом. Теперь их скрип раздражал, и Забродов остановил механизм.

Стало тихо, лишь шуршал, падая на крышу машины, мокрый снег.

«А ведь время не пощадило и меня тоже, — откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза, подумал он. — Грабить я, конечно, не пойду, но этого от меня и не требуется — деньги, слава богу, есть, пусть не большие, но мне хватает. Так что сам я в форточку не полезу, а вот поверить, что мой друг и ученик способен на такое, я уже могу. Интересно, как бы я отреагировал, если бы какой-нибудь очень компетентный и хорошо информированный сукин сын сказал мне, что Мещеряков втихаря сбывает секретную информацию на Запад за хорошие деньги? Десять лет назад все было бы понятно: сукин сын получил бы в морду и через десять минут оказался бы в кабинете у генерала Федотова на предмет дальнейшего разговора.

А теперь? В морду — это ладно, это никогда не помешает и всегда успеется, а вот дальше что? Поверил бы я этому сукину сыну? Да нет, поверить не поверил бы, но задумался бы наверняка. А что? Мещеряков — живой человек, а жена у него и вовсе такая, что живее уж просто некуда… Деньги нужны всем, и сколько, черт возьми, полковник ГРУ может ходить в одном и том же галстуке? Тем более, что генерала не дают. Бестолочам разным дают, а вот ему — никак. Обидно… В общем, я бы, наверное, все-таки проверил информацию, и только потом, убедившись, что это вранье, рассказал бы Мещерякову. Знаешь, мол, Андрюха, что мне намедни про тебя рассказывали? Что ты полковник не только ГРУ, но еще и ЦРУ — по совместительству, так сказать.