Чтение онлайн

Но вопросы остались без ответа — на том конце провода повесили трубку.

— Что случилось? — участливо спросила Оленька Щусева, в ведении которой находились ксерокс, телефон и прочие мелочи из разряда «принеси-подай». — Кто звонил?

— Свобода, — назидательно сказала ей Татьяна, — предусматривает ответственность за свои поступки.

Процитировав шефа, она спокойно встала из-за стола и очень спокойно удалилась в туалет, где с ней случилось что-то вроде кратковременной истерики. Немного успокоившись, она привела себя в относительный порядок и вернулась на свое рабочее место, втайне удивляясь столь бурной реакции на обычное, в общем-то, событие: за время ее работы журналистом ей много раз угрожали если не смертью, то инвалидным креслом. Обычно она оставляла эти угрозы без внимания, полагая их неотъемлемой частью своей профессиональной деятельности, но на этот раз все было как-то иначе.

В голосе звонившего ей человека звучала холодная уверенность.

Уже перед самым концом рабочего дня ее снова вызвал главный редактор и сухо объявил, что десять минут назад подписал приказ об увольнении Андрея Кареева.

— За прогулы, — ответил он на невысказанный вопрос Татьяны, зачем-то отводя глаза и без нужды перебирая лежавшие на столе гранки.

— Чудесно, — почти не слыша собственного голоса, сухо сказала Татьяна. — Только я не совсем понимаю, зачем вы сообщаете это мне. Я бы все равно прочитала приказ.

— А затем, — со сдержанной яростью сказал шеф, — что вы с твоим Кареевым допрыгались. Оба. Пока — я подчеркиваю: пока — мне удалось обойтись малой кровью. Что касается тебя, с этого дня ты переходишь в отдел рекламы. У меня все.

— Надолго? — поинтересовалась Татьяна.

— До особого распоряжения, — процедил шеф с явным отвращением. Было непонятно, к кому относится это отвращение: к Татьяне или к нему самому. Зная своего шефа, Татьяна была склонна считать, что верно второе предположение. Впрочем, жалеть главного редактора она не собиралась: каковы бы ни были его чувства, он сделал то, что сделал.

— Благодарю вас, — произнесла она как можно спокойнее. — Я могу быть свободна?

— Нет, — сказал шеф, — не можешь. Я еще не все сказал. Поверь, то, что я сейчас говорю и делаю, не доставляет мне ни малейшего удовольствия…

— Тогда зачем вы все-таки это делаете? — поинтересовалась Татьяна, хотя заранее знала ответ. У шефа на мгновение изменилось лицо, и на какой-то миг ей стало стыдно: он был всего-навсего старым больным человеком и ничего не мог изменить в картине окружающей действительности, так что последний вопрос Татьяны прозвучал, пожалуй, излишне жестко.

— Ты хочешь, чтобы я ответил? — устало спросил шеф. — Молчи! Я отвечу сам. Я все это делаю потому, что я старый трус и хочу жить. Это во-первых. А во-вторых, я хочу, чтобы вы с Кареевым перестали строить из себя Бонни и Клайда и как-нибудь дожили хотя бы до моих лет. Вы хорошие ребята и талантливые журналисты, и у вас впереди масса интересных материалов и сенсационных расследований. Я не хочу произносить речей на ваших похоронах и не хочу, чтобы вы вдвоем расследовали мою безвременную кончину.

— Да здравствует свобода, — чувствуя, как дрожат губы, сказала Татьяна. — В особенности свобода слова.

Шеф с грохотом выдвинул ящик стола, выхватил оттуда нераспечатанную пачку «беломора», криво надорвал ее дрожащей рукой и, не разминая, бросил в угол рта папиросу.

— Вы же бросили, — чувствуя, что вот-вот заплачет, сказала Татьяна.

— Ну и что? — ответил главный редактор. — Все, марш отсюда! И не забудь: с завтрашнего дня ты сотрудник рекламного отдела!

Татьяна ушла, отказав себе в удовольствии напоследок хлопнуть дверью. Почему-то это последнее обстоятельство огорчило ее больше всего, словно она была приговорена к казни, и ей отказали в исполнении последнего желания Добравшись на метро до Пражской, она прошла квартал пешком и на Чертановской села в трамвай, доехав на нем до самого конца. Татьяна жила на улице Академика Янгеля, одним концом упиравшейся в Варшавское шоссе, а другим — в Битцевский лесопарк. Зимой, когда рано темнело, здесь бывало страшновато, но сейчас, в конце августа, до наступления темноты оставалось еще несколько часов. Она без приключений добралась до своего дома, и тут ее ожидал очередной неприятный сюрприз.

Когда от двери подъезда ее отделял какой-нибудь десяток метров, из-за фанерной избушки на детской площадке неожиданно шагнула мужская фигура. Погруженная в свои невеселые мысли Татьяна испуганно шарахнулась в сторону: на ум ей почему-то первым делом пришел дневной телефонный звонок анонима, обещавшего «закопать» и ее, и Кареева. Потом в глаза ей бросился роскошный букет ярко-алых роз, окончательно сбивший ее с толку, и только после этого она, наконец, разглядела знакомое лицо, улыбавшееся ей поверх букета.

— Витька, — прошептала она, обессиленно приваливаясь плечом к стволу очень кстати растущего поблизости клена. — Ты с ума сошел! Разве можно так пугать людей?

— Я тебя напугал? — деланно изумился Виктор Вагин, прикладывая ладонь свободной от букета руки к сердцу. В его жестах, словах и даже мимике усматривалась некая размашистость, яснее всяких слов говорившая о том, что ее получивший отставку ухажер успел основательно заложить за воротник.

— Вот черт, — он поскреб недавно отпущенную норвежскую бородку, — надо было все-таки побриться.

— Надо было, — сухо ответила Татьяна, делая шаг вправо, чтобы обойти Вагина. — Борода тебе совершенно не идет.

Ей не хотелось ссориться с сослуживцем брата, вдруг воспылавшим к ней нежными чувствами, но Вагин был не в ее вкусе, о чем она сразу же поставила его в известность, так что это внезапное появление с букетом роз и в облаке винного перегара было, по меньшей мере, бестактным. Кроме того, ей сейчас было не до отражения атак сексуально озабоченных мужчин, у которых не сложилась семейная жизнь, — у нее хватало других забот.

Нимало не смущенный холодностью приема, Вагин шагнул в ту же сторону, что и Татьяна, снова преградив ей дорогу. Теперь Татьяна разглядела, что он пьян гораздо сильнее, чем ей показалось вначале. Пьяные мужчины всегда вызывали у нее отвращение пополам с легким испугом: большинство из них, приняв лишнего, превращались в опасных скотов.

— Вить, — попросила она, — а, Вить. Отстань, ладно? Мне сейчас не до танцев, честное слово. Я устала, как собака, у меня неприятности…

— Неприятности? — Вагин подобрался и даже, как ни глупо это выглядело, слегка выпятил грудь. — Кто обидел самую красивую девушку Москвы?