Противостояние
Шрифт:
«Смешно, – подумал еще Кротов, – здоровенный мужик, а рядом – коротышка, будто Пат и Паташон».
– Браток, – Кротов снова поторопил буфетчика. – Время теряю, отпусти, Христа ради, у бабы день рождения…
– Одну минуточку! – ответил буфетчик, склоняясь еще ниже над здоровенным мужчиной, который п ь я н о вытаскивал что-то из кармана. Вытащил, наконец: толстый, потрепанный бумажник, раскрыл его – там лежали обертки от пачек с деньгами: «две с половиной тысячи», «пять тысяч», «тысяча». И – одна сторублевая бумажка.
– Держи, – протянул детина банкноту, – и принеси нам еще одно шампанское с «Араратом». И колбаски дай – салями…
Буфетчик побежал за стойку; Кротов понял, что он сейчас им заниматься не будет – появился к л и е н т, тут суетиться надо, выказать себя, тогда только н а в а р получит.
Кротов снова обернулся на смешную пару, ну точно Пат и Паташон, и замер: детина достал из другого кармана самородок, граммов на шестьсот-семьсот, такой раз в жизни увидишь. А малышка на руку детины свою руку положил, взял самородок, подбросил на ладони, сунул в карман, усмехнулся:
– Покупаю.
– Да у тебя денег не хватит, карлик!
– Кому карлик, а кому Михаил, – озлился маленький. – Пропил деньги, на что полетишь-то?!
Он достал свой бумажник, раскрыл его, там лежали пачки денег: Кротов сразу определил, тысяч пять.
– Бери, сколько надо, – сказал маленький, – а это мне отдай. У меня, брат, в жизни любовь есть… Любовь, понял? Святая любовь! Как у поэта в прозе Ивана Сергеевича Тургенева. Читал такого?
– Я все читал, – откликнулся детина, пьяно раскачиваясь на стуле, – ты мне мозги не цементируй!
«Какие ж это пять тысяч? – подумал Кротов. – Это все тридцать, экая каменюга из золота… Не надо, не надо мне все это затевать. Еще года три, ну пять пройдет, насобираю песка, зато буду чистый, не поволоку на себе новое д е л о… Хотя какой чистый? То одного из наших схватят, то второго…»
Кротов дождался, пока буфетчик принес на стол колбасы («Сукин сын, не салями это, полукопченая, за три девяносто»), шампанского и бутылку коньяка «Арарат» с открытой пробкой («Портвейн с водкой налил, гадюка, – беззлобно подумал Кротов, – и надо ж так работать, а?! Хотя, что ему? Человек без п р о ш л о г о, ему все можно, в нем страха нет»), только после этого получил свое шампанское, но уезжать не стал, попросил кофе, сел рядом с Пат и Паташоном, кофе пил медленно, слушал.
Потом напрягся весь: шаги, голоса, много шагов, как в коридоре мюнхенской тюрьмы, только голоса отчего-то веселые, пьяные голоса, русские, немцев не слышно, что за напасть, ты что, Кротов, ты себя держи в уме, ты чего это?!
Понял: какой-то самолет прорвался, сел, пассажиры валят.
Действительно, пришло человек двенадцать – маленький самолетик пришел, этому видимость нужна не такая, как Туполеву, этот хоть в лесу сядет; сейчас гульба еще пуще пойдет, только пусть бы этот детина карлику самородок отдал! Отдаст – ему сейчас к у р а ж нужен, он стол хочет держать; он же такой здоровый, спокойствие в нем одно, что ему самородок?! – камень; был и не был, все равно ведь за рубли отдаст, этому зелененькие не нужны, зачем ему доллары?! И действительно – отдал.
После этого детина п о в е л е л буфетчику сдвинуть столы, потребовал «дюжину»; откуда выражение-то узнал такое; Кротов от отца лишь слыхал, когда тот о б ы л о м вспоминал, ведь верно, – «родимые пятна капитализма живучи», а может, детина книжки про историю читает, есть такие чудаки, с виду – балбес, а в голове много держит.
Кротов пересел за сдвинутые столы, когда все п р и н я л и уже по второму стакану, шум стоял, галдеж и знакомых начали искать.
Перебросился парой слов с карликом; тот осоловелый был, однако ехать отказался: может, еще улечу, в море хочу купаться, желаю в соленом море кости отогреть.
Когда объявили, что рейс перенесен на утро, малыш решился-таки ехать; Кротов его под руку повел вниз, внутри колотило – знал, что сейчас предстоит, такого уж сколько лет не было, к старому-то прикасаться – страх…
Вывел малыша, а тут диспетчер, Роман Иванович, женщину с двумя грудными подвел:
– Шеф, возьми их, из города машины не едут, узнали, что рейса нет, пожалей ребятишек…
– Да я – пожалуйста, – ответил Кротов, не узнавая свой голос; малыш висел на руке, слюни пускал, про море лепетал что-то несвязно. – Я-то б взял, но он – пьяный, облюет детишек, набезобразит, карлик…
– Я те не карлик, а Михаил Минчаков, – откликнулся вдруг человек. – И детей возьмешь!
Роман Иванович обрадовался, помог загрузить багаж, женщину с детьми устроил сзади, помог сесть карлику, пожелал хорошей дороги:
– Гололед, осторожней, шеф, не убейся.
…Кротов ехал на второй скорости – экономил время, думал четко, заставляя себя не торопиться.
«Диспетчер, зараза, карлика запомнил. И женщину с детьми. И я, как на грех, один. Хоть бы еще пара машин стояла, черт его подери! Даже если бабу высажу, все равно опасно сейчас карлика потрошить. А он возьми да и передай самородок кому другому?! Здесь? Кому? Я ж его довезу до того места, где он останется ночевать. И буду его п а с т и. Позвоню сменщику. Цыплаков согласится, ему б только телевизор смотреть да „козла“ забивать… Козёл… Гоша, сука… Что ж ты у меня из памяти не выходишь? Это потому не выходишь, что легенький ты был. Длинный, я думал, тяжелый, а как на руки поднял – будто Ирка, первенькая моя, когда в море ее заносил… Так. Допустим, я его буду пасти, завтра он улетает, рейс один, я ему подставлюсь. А если он такси вызовет по телефону? Ну да, такси на аэродром заранее хватают, все на Большую землю рвутся, боятся опоздать, машин мало, в разбеге. Все равно придется потом отсюда бежать, самородок этого стоит. С ним можно идти на то, чего ждал столько лет, с ним не страшно т а м, я-то знаю, что там страшно, там страшно, если ты без с и л ы, если в кармане у тебя пусто, тогда конец, тогда по тебе и пройдут, не заметив… Ладно, это все так… А если ускользнет? Анну поставлю на слежку, только надо все точно высчитать. Подниму его до квартиры, под руку подведу, оттуда цепочку потащу, если вдруг выскользнет из-под наблюдения. А куда он выскользнет? К знакомым едет, ясно, не к родным, если б родные были, провожали б, он с тундры, откуда ж еще? А если к знакомым – значит, гульба будет продолжаться».
– Может, билет тебе на завтра прокомпостировать? – предложил Кротов. – Слышь, Михаил?
– В городе, – сквозь сон ответил тот. – Там пор… про… поркомпостирую.
…Кротов поднял его на второй этаж, отметил для себя табличку на двери: «Журавлев Р. К.», сбежал вниз, чтоб не попадаться этому самому Журавлеву на глаза, замер внизу, на площадке, услышал женский голос:
– Мишенька, откуда ты?! Да какой пьяненький…
Дверь захлопнулась, Кротов вознесся наверх, приник ухом к двери – фанера, сопение слышно, не то что голоса.
– Улетишь завтра или послезавтра, погости у нас, – говорила женщина.
Мужской голос – хмурый, недовольный:
– Григорьевы спрашивали, Дора тобой интересуется…
– Погоди ты со своей Дорой, – возразила женщина, – лучше накрывай на стол. Пошли, Минечка, пойдем, масенький, ох, какой же пьяненький ты, смотри не засни…
– Диана, не при мне хотя бы, – услышал Кротов горький, отчаянный голос мужчины и осторожно пошел вниз.
…Он рассчитал все; маршрут малыша от Журавлевых к Григорьевым проследил; его самого, Кротова, малыш, конечно же, не помнил, поэтому в такси прыгнул, словно козлик – веселый, ручкой махал провожавшим; второй мужик, что вышел на улицу с Григорьевыми и здоровенной бабой, помог устранить неполадку; Кротов нарочно свечу подвывернул, мотор не заводился, мужик сообразил, подтянул; поехали на тот именно рейс, который закомпостировал Минчакову мужик с жалостливым голосом, Журавлев, у которого жена Диана; его Анна д о в е л а до кассы, стояла за ним в очереди, все видела и слышала; когда тронулись – Минчаков сказал, чтоб шеф завез его на Пролетарскую («к Журавлевым», понял Кротов), взял с собою портфель, махнул наверх, пробыл там минут двадцать; свет в окнах Журавлевской квартиры так и не зажигали; вернулся, с портфелем и чемоданчиком, шальной какой-то вернулся, на губах улыбка замерла, сказал, мол, посылку передали, и запел вдруг, безголосо запел, так от счастья поют… При выезде из города Кротов спросил: