Противостояние
Шрифт:
Санин даже отпрянул:
— Не имеете право, — бросил глухо.
— Еще раз явишься и посмотрим, — и бухнул дверью в свой кабинет. Коля понял,
что лучше больше не нарываться. Поплелся на улицу, «стрельнул» у мужиков
папиросу, закурил с тоски.
К началу августа Санин уже выть готов был от тоски. Только и дел: процедуры,
перевязки, обед, сон, поход на лавочку, покурить, с мужиками поболтать. От
такого расписания любой сбрендит.
Курил, хмурился, бодро пробегающих «больных» оглядывая — день выписки, мать их,
а его опять послали. Еще неделю лежи!
Рядом на скамейку Сергей пристроился, выползать на солнышко, наконец, начал. И
шалым взглядом за юными медсестрами следить.
— Хорошенькие, — протянул и закашлялся надсадно.
— Не курил бы ты, рано, — посоветовал Коля.
— А чего здесь делать еще? С ума ж спрыгнуть можно, лежа на одном месте или
воздух пиная.
— Это ты в точку, — согласился мужчина. — Самому выть уже от безделья хочется.
На фронте бои не смолкают, ребята гибнут, а я как трутень, кальсоны о койку
оттираю!
— Не жужжи. Тебя вон еле вытащили. Отдыхай пока, навоюемся.
— Да нет уж, в гробу отдохнем.
— Ну и шуточки у тебя, — головой качнул.
К лавке Закир прихрамывая топал, в руке что-то нес.
— На, — сунул Санину треугольник. — Почта пришла, а ты куришь.
Коля глянул — сестренка.
— Валюшка, как отыскала? — улыбнулся.
— Невеста? — тут же заинтересовался Ишкерин.
— Сестра.
— Фото есть?
— Нет, брат, — вздохнул.
— А у меня невеста дома, — мечтательно протянул мужчина, голову запрокинул,
будто на кроне тополиной ее увидеть ждал.
— Тебе лет-то сколько? — немного удивился Сергей.
— Тридцать один.
— И только невеста появилась? — хмыкнул. — Запоздалый ты, однако.
— Эй? Что ты понимаешь? — скривился Закир. — Я может, всю жизнь ее ждал, ее
искал. Аллах счастье дал — встретилась! Какая разница, слушай, сколько лет мне
или ей?
Коле нехорошо стало, лицо посерело: а он вот не ждал, а нашел — потерял…
Покрутил конвертик:
— Женишься?
— Женюсь. Отпуск дадут, говорят. По ранению положено. Уеду в аул, свадьбу
сыграем.
— Молодец, — протянул, разглядывая ровный почерк сестренки. — Выписали?
— Через два дня — все, — заулыбался.
Коля зубами скрипнул от зависти. Раскрыл треугольник, гоня хмарые мысли.
Ну, вот и занятие: прочитать, перечитать, ответ написать.
Через две недели Николая выписали. На передовую вернулся, как домой.
Харченко с Семеновским чай пили, когда Санин ввалился.
— О, привет! — протянул руку Валентин, пожал. — Как оно? Смотрю, отдохнул —
рожу квадратиком отъел. Ты глянь, Владимир Савельич.
— Так режим-с, Валентин Григорьевич, — усмехнулся мужчина, доставая третью
кружку для прибывшего. — Каша, сон и медсестрички.
— Да ладно вам, — улыбнулся Николай балагурам. Рад был их видеть, как мать
родную. — Не дай Бог вам.
— О! Эт точно, — засмеялся Харченко. Фляжку достал, тряхнул. — Со свиданием?
— Отчего нет?
— Дело, — разлил спирт, выплеснув остатки чая из своей кружки на земляной пол.
Коля выпил и, взгляд почувствовал — у рации Мила сидела.
— Пойду, — сказал, поднимаясь. Сидеть с мужиками тут же расхотелось, в
предчувствии, что влезет сейчас связистка, шпильки вставлять начнет. — Как там
у нас?
— Неспокойно, — протянул, закуривая Семеновский. — «Язык» нужен.
Санин хмыкнул:
— Понял.
— На, бойцам отдашь. Свежая пресса, — хлопнул на стол стопочку газет
Семеновский. — Полит просвещение.
— Ага.
— Не «ага», а дело политически важное! — выставил палец. — К наступлению
готовимся, товарищ капитан. Читаем, потом прихожу — обсуждаем. А то знаю я вас,
выдай — не читанные на самокрутки уйдут.
Коля улыбнулся — есть такое. Сгреб газеты и пошел.
Вот и вернулся.
Глава 21
Осень слякотная выдалась. Лена окрепла, в груди так и болело, но с этой болью
она свыклась уже. Одно давило — бегает уже, а на задания не пускают. А ведь худо
вокруг — немцы молодежь в Германию угонять выдумали, плакаты развесили яркие да
зазывные. Перемыст принес один, с забора в деревне содрав, и долго матерился,
показывая, что фрицы-паскуды повыдумывали.
— Вот как пить дать, обернется вся эта малява ярмом на шею. Фашисту верить,