Чтение онлайн

Только отчитал командиров, приказ пришел — выдвигаться на Берлин.

— Вот там наш с тобой спор, Савельич, и решится, — надвинул фуражку на глаза Санин и вышел.

Последние бои, самые жестокие, самые жуткие, потому что победа вот она и так хочется дотянуться до нее, хоть одним глазком за край этой четырехлетней бездны заглянуть. И увидеть, убедиться — там все будет лучше прежнего: сады опять зацветут, земля вздохнет и залечит воронки — будут пашни и нивы заколосятся. Отстроятся города и по улицам опять будет оживленно двигаться народ, гонять на велосипедах мальчишки, смеяться девочки. Гордые старшеклассницы будут нести портфели мимо юношей, принципиально делая вид, что их нет. Не менее гордые мальчики будут шалить и стрелять из рогаток в гордячек, и получать за то подзатыльники от взрослых.

Все будет, будет… Вот только бы дожить.

Николай прекрасно понимал настроение бойцов и ему особенно тяжело давались последние шаги к крепости фашизма, последние приказы, отданные им. Но не прятался за спины и тем платил долг тем, кто не увидит Победы, потому что погибнет в этих последних боях.

Где-то далеко бухало, шли бои, а у группы образовалось затишье.

Они разместились в особняке с настоящей прислугой. Правда она оказалась из других стран: гречанка, полька, литовка и русская девочка из-под Орла.

Лена пробежалась по клавишам пианино в зале, чтобы только не слышать, что рассказывает Октябрина. Вся ее история была однотипной и радости не прибавляла. Радость была как и беда — одна на всех — там, за окнами, в десятке километров от этого здания — бойцы Красной армии брали последние рубежи. Пригород Берлина горел, и в этом дыму пожаре горели надежды смерти и возрождалась жизнь.

Так странно и страшно от этого было на душе, что брал озноб. Страшно было впервые не войны — мира, и нужен был, одновременно, как воздух. Сколько не говорили, сколько не верили — вот, вот конец войне, только сейчас приходило четкое осознание — действительно конец. И хотелось плакать и кричать, и не знаешь, чего больше.

Лена села на стул и пробежалась по клавишам, вспоминая ноты. Пальцы были непослушными, отвыкли от музицирования, забыли как мягко нужно касаться их. На курок, на гашетку нажимать плавно могли, а здесь крючило.

Октябрина ушла, пообещав настоящую ванну приготовить, и Лена перестала мучить пианино, пересела к Марии, поежилась:

— Озябла?

— Нет.

— А чего тогда?

Лена скатерть на столе ладонью огладила: красивая, таких и не видела никогда.

Девушка молчала, а женщина не стала, призналась:

— Не по себе. Конец войне, радуйся, а я думаю — дальше что и как. Я ведь даже туфли на каблуке носить разучилась, хожу, как солдат по плацу. И не баба уже — мужик в юбке. Объявят завтра демобилизацию и куда я вот такая? Все на войне осталось и я на ней. Пройдет? Не думаю.

Лена кивнула: у нее те же мысли были.

— Слушай, капитан, я все спросить у тебя хотела: а что это нас на задание сам генерал отправляет. Не высока ли честь? И лично заявляется. Вы с ним?…

— Дядя он мне, — глянула на нее: чего углядела?

— Примерно это и думала. Ты с ним о "после войны" не говорила?

— Нет. О Дине спрашивала — демобилизовали. Женщин потихоньку убирают из армии, — вздохнула и сказала к чему-то. — А у меня квартиру отобрали.

— Не поняла?

— Я тоже. Но факт в том, что ждет меня комната в коммуналке, а я сроду в коммуналке не жила и где этот дом, понятия не имею. Как домой возвращаться? Да и не домой получается.

— Дааа…Поехали со мной, — предложила вдруг. — Мы ж как сестры за это время стали. Все равно душой тянуться будем. Что у тебя, что у меня — ни кола, ни двора, ни родных, полная неустроенность впереди, а за спиной четыре года дерьма. Не вытравить сразу. Поехали? В Архангельск. Тетка у меня там старенькая. Вдвоем оно легче будет.

— Спасибо, — улыбнулась. — Но давай сначала доживем до демобилизации.

— Пессимистка ты.

— Реалистка.

— Нет, реалистка я. Не вытянуть одной, поверь. Я баба, пожила до войны, людей посмотрела. А ты девчонка. Думаешь, что на гражданке ждет, а точно не знаешь. Я хоть представляю.

— Это ты к чему? — уставилась непонимающе.

— А к тому, что здесь для мужиков мы сестренки, почти святое, а там уже другим станем. Напоминанием о всем этом дерьме. Они же, как мы от этого избавиться захотят, чистеньких, войной не искалеченных искать будут, а нас сторонится.

— Ерунду говоришь.

— Если бы. Уверена. Мужиков сколько поубивало? По деревням бабы одни. Сейчас другая война начнется — за мужика. И мы в ней проигрываем.

— Точно — ерунда.

— Девочка ты, — глянула на нее печально. — Посмотришь. За каждого цепляться будут. Самый непривлекательный красавцем себя чувствовать станет. А сколько с хваткой, своих полевых мужей к женам гражданским не пустит? Сколько жен это всем бабам, которые воевали, поминать станут? Сколько военно-полевых супругов разбегутся? Здесь мужикам любая баба — цветочек, а как мир настанет — не нужна будет. Потому что сами «цветочками» станут. И зачем им порохом пропахшие, огрубевшие? Там цветник ждет. Пока воевали — там молодые, нетроганные подрастали, нежные фиалочки. И конкуренции почти нет, повымело метлой фашистской мужиков. Потому что все кто отсюда домой поедет, одного желать будут — забыть, что было, не кричать по ночам, не вздрагивать от каждого звука, принимая его за налет или обстрел. Раны в душе не бередить, а залечивать. И потом военные-то девчонки тоже все искалеченные не телом так душой, а мужик не нянька, он себе няньку искать станет. Психология. Предсказуемо. Так что война-то цветочки, ягодки нас дома ждут.

— Послушаешь тебя, уши заворачиваются, — поморщилась девушка: бередили душу слова. Не верилось, а все едино — думалось.

— Может и заворачиваются. Только я как вернусь — форму, награды уберу. Тогда можно и в бой за мужика вступать, на равных с теми, кто пороха не нюхал.

— Слушать тебя не могу — из-за мужчины воевать. Марина, ты хоть понимаешь, что городишь?

— Понимаю, это ты девочка, не понимаешь. Я детей хочу. Быстро и много, чтобы раны хоть немного зализать. Все война забрала, но я наверстаю. Одна у меня идея сейчас, один план на пятилетку, и его без мужика не выполнить, — вышло у нее зло, ожесточенно.

Лена только головой качнула, в другую комнату пошла — дурной разговор. От безделья это. Быстрей бы уже на задание отправили.

Легла на диван, а не лежится — крутит — подумалось невольно: а если права Марина? Старше она, до войны пожить успела, детей нарожать, а что успела Лена, что видела, спинами Нади и Игоря прикрытая? Но если верить Люсинец — получается, что к Николаю Лене хода нет. Нужна была здесь, а там не мила станет.

Ерунда! Не такой он!

Тогда почему даже не написал?