Чтение онлайн

— Понял.

— Что так? — внимательно посмотрел на нее замполит.

— Написать кое-что надо.

— Угу.

Достал из планшета лист, карандаш, положил перед ней. Закурил, поглядывая, что она там царапать вздумала.

"Рапорт" — прочел. Оп-па! Это на кого же?

И бровь выгнул, прочтя следующее вышедшее из-под карандаша: "Я, лейтенант Санина Е.В, довожу до вашего сведения о своем проступке, порочащем честь командира Красной армии. Находясь на задании, мною был использован в качестве проводника местный мальчик лет восьми из опустевшей деревни. Ребенок очень помог в выполнении задания, благодаря ему был сохранен состав группы, но из-за моей халатности мальчик погиб. Я полностью осознаю свою вину. Готова нести ответственность по всем законам военного времени"….

Таак, вот не было комбату печали, — уставился на девушку пытливо: дура, наивная или претворяется?

Потянул лист к себе:

— Это мне деточка.

— Вам?… Ах, да. Давайте подпишу.

— Даа? Ну, ну.

Она подписала, чем вовсе озадачила. Но Семеновский промолчал. Свернул лист:

— Разберемся.

— Я готова понести любое наказание…

— Я понял.

— Мне больше не место…

— И это понял.

Лена уставилась на него: может, она чего-то не поняла?

— Идите отдыхать, Елена Владимировна. Разберемся, — улыбнулся ей, как тяжелобольной. — А может в санбат? Не контузило? — позаботился.

— Нет, — ухо пощупала. — Не болит почти.

— Все равно — отдыхать, — сунул свернутый лист в планшет и встал. — Спокойной ночи.

Семеновский ушел, а она долго еще сидела, раздумывая над его странным поведением. И спать легла — глаза от усталости слипались.

Николай на рассвете вернулся. Только на крыльцо взбежал — политрук окликнул:

— Николай Иванович?

— Да? — обернулся.

— Как там, в штабе?

— Замечательно, — заверил.

Политрук все равно стоит, не уходит, ждет словно чего-то.

Николай понял, что разговор не исчерпан и нехотя к Семеновскому спустился.

— Отделению благодарность, нам, понятно тоже, ну, а фашистам, что заслужили. Думаю, составы с техникой уже благополучно догорают.

— Прекрасно, — покивал и камешек у крыльца попинал.

— Что-нибудь еще?

— А ты к жене спешишь?

Николай понял, что переход на «ты» чреват какой-нибудь отвратительной новостью. Сел на ступени:

— Что у нас?

— У нас нормально, — заверил, рядом присаживаясь. — У тебя, Николай, откровенно хреново.

— Пояснения будут? — насторожился.

Семеновский молча достал рапорт Саниной и подал майору.

Мужчина прочел и затылок огладил: мамочка моя! Что ж ты делаешь, Леночка?

Губы пожевал, вопросительно на политрука глядя. Тот папиросы достал и демонстративно отвернулся. Николай понял — зажигалкой щелкнул и огонек к бумаге поднес. Вспыхнула — пара секунд — только пепел по двору полетел. Поднес Семеновскому к папироске, сам закурил.

— Ребенок она.

Политрук кивнул.

— Потому и показал тебе. Только вот что, Коля, для ее же блага ей нужно повзрослеть. Иначе загремит твоя жена под трибунал, потом штрафбат. А там не только разжалованные, там уголовники, Коля. Порвут ее прямо в окопе. Если в предвариловке не порвут.

У Николая лицо судорогой свело.

— Я понял.

Семеновский кивнул опять, вздохнул:

— Наивная она у тебя, чистая. А мир, Коля, жесток, не для таких как она делан. Задавит он ее, затопчет, а не поймет.

— Мы все продукты этого мира.

— Да, только смотрим на него реально, иллюзий не питая. Так проще с ним ужиться.

— Я все понял, Владимир Савельевич. И… спасибо.

Мужчина похлопал его по плечу и пошел к себе.

Николай разделся, лег к Лене и попытался ее к себе развернуть, она тут же проснулась и попыталась до подбородка укрыться — так и стеснялась его. Посмеялся бы, но не сейчас.

— Лена-а? Ты знаешь, кем был твой брат, кто твой дядя?

Девушка совершенно проснулась от такого вопроса. Подперла щеку кулачком, чтобы лучше Николая видеть, нахмурилась озадаченно.

— Это ты к чему?

— К рапорту, — не стал тянуть.

— Таак, — сообразила. — И что? Я совершила преступление, халатность…

— Какую? — спросил сухо. — Есть "допустимые боевые потери" — так называемые "безвозвратные санитарные". То, что произошло, относится к ним.

— Ты знаешь, что произошло? Он шел по минному полю впереди нас! А должна была идти я! Командир!

"И подорваться", — во все глаза смотрел на нее.

— Какой я командир после этого?!

— Какой?! — схватил и перевернул на спину, навис. — Хороший, — процедил. — Вы ушли впятером и впятером пришли. Использовала местного жителя — молодец. Он погиб? Ты причем?!

Лена уставилась на него: серьезно не понимает? Шутит?

— Пойми, ты ни в чем не виновата. Погиб ребенок, очень жалко, но ты в этом не виновата. Твой долг выполнить задание любой ценой, сохранить бойцов по максимуму. Это ты сделала. Остальное… Сантименты, Лена. Твой рапорт — дорога в трибунал, а потом штрафбат. В лучшем случае — пятьдесят процентов — отбросы общества, зеки. Ты знаешь, что может случиться с женщиной в обществе уркаганов?

Девушка побледнела, накрыла рукой глаза:

— Значит, я должна молчать?

— Да. Да! Ты выполнила поставленную задачу. Начальство интересует только это, остальное — твое желание нажить неприятности. Не больше.

— Но я виновата, из-за меня погиб ребенок.

Николай вздохнул, лег и уставился в потолок:

— Это называется "кладбище командиров". У каждого из нас свое личное кладбище, — прозвучало это глухо и скорбно. Теперь Лена нависла над ним:

— Ты о тех, кого не вывел тогда?

— Не только, — погладил ее по щеке. — Нам ставят задачу, мы ее выполняем, но это приводит к неизбежным потерям. Если они минимальны — радуйся. У меня больше батальона за спиной, и каждого в лицо помню, никого не забуду. Виноват? Нет, потому что мы здесь, а не под Москвой, потому что фашисты выдыхаются, потому что не оставлены, а освобождены города и села. Значит я прав, значит, мои бойцы погибли не зря. Больно, когда погибает ребенок, но поверь мне, он тоже погиб не зря. Вспомни, сколько техники было на станции? Вы принесли эти сведения и составы сейчас уже уничтожены. А это значит, что лишние десять, двадцать танков не выстрелят, значит, не погибнет десять, двадцать солдат, значит, будет пусть на двадцать, но меньше похоронок. Одна жизнь, да ребенка и итог — жизнь многих бойцов, плюс ослабление немцев на этом участке фронта. Это армия, Леночка, это война. Оттого что ты берешь на себя несуществующую вину, легче никому не будет, а вот тяжелее — да. Вместо того чтобы действительно помогать, действительно воевать, ты бы тупо погибла. И я за тобой. Я бы просто набил морду полковнику и пошел под трибунал следом. И никто бы никогда не понял, почему я это сделал.