Чтение онлайн

Сара пришла на панихиду с Амандой, и ребенок, уткнувшись матери в грудь, хныкал не переставая. Время от времени Аманда вдруг заходилась в крике, и он эхом разносился под низким куполом церкви, напоминая отчаянный вопль заточенного в темницу. Сара качала ее, забавляла, напевала песенки, что-то шептала на ушко, но ничего не помогало. Аманда отвергала все попытки утешить ее.

На панихиде было многолюдно, хотя никто из присутствовавших и не принадлежал к числу друзей Джекоба. Пришли те, кто знал нас еще детьми; люди, с которыми я как бухгалтер «Рэйклиз» был связан деловыми отношениями, и просто любопытные. Единственным другом моего брата был Лу, но его уже два дня как похоронили, и теперь он поджидал Джекоба в сырой земле на церковном кладбище.

Священник спросил меня, не желаю ли я сказать несколько слов, но я отказался, сославшись на то, что не готов к этому, да и не смогу сдержаться, даже если попытаюсь высказаться, что, впрочем, было недалеко от истины. Священник с пониманием отнесся к моим объяснениям и произнес надгробное слово сам, представив дело так, будто знал Джекоба очень близко и всегда относился к нему как к сыну. Это произвело определенный эффект. Слушатели растрогались.

После панихиды мы вышли из церкви и двинулись на кладбище, где уже была вырыта могила – черная прямоугольная яма, издалека бросавшаяся в глаза.

Священник сказал еще несколько слов.

– Бог дал – Бог взял. Да святится имя Господне, – в завершение произнес он.

Когда гроб начали опускать в землю, пошел легкий снежок. Я кинул горсть замерзшей глины на крышку гроба, и она шлепнулась на нее с глухим стуком. В вечернем номере «Блейд» появилась фотография, на которой я был запечатлен как раз в этот момент – чуть в сторонке от других скорбящих, в темном костюме, склонив голову, зажав в руке ком грязи, а вокруг меня кружатся белые пушистые снежинки. Все это очень напоминало сцену из исторического романа.

Сара подошла к могиле и уронила розу на крышку гроба. Аманда все еще плакала у нее на руках.

Покидая кладбище, я обернулся, чтобы бросить последний взгляд на могилу. Старик-экскаваторщик уже готов был засыпать ее и заводил свой агрегат. Всего в нескольких ярдах какая-то женщина играла с двумя малышами в прятки среди могильных камней. Отбежав, она скрылась за большим мраморным крестом, а мальчики, заливаясь веселым хохотом, пробирались к ней через сугробы и, когда наконец обнаружили ее, радостно воскликнули. Она выпрямилась и собралась было бежать к следующему памятнику, как вдруг увидела меня и замерла. Мальчики, взяв ее в кольцо, заходились от смеха.

Мне не хотелось, чтобы она думала, будто я оскорблен ее весельем в столь скорбный момент, так что я чуть заметно помахал ей рукой. Дети увидели меня и помахали в ответ, высоко задрав ручонки, как отплывающие в круиз, но женщина что-то прошептала им, и в тот же миг они прекратили игру.

Я чувствовал, как томится в ожидании Сара, слышал, как хнычет на ее руках Аманда. И все равно не мог сдвинуться с места.

Впервые за этот день я был близок к тому, чтобы разрыдаться. Не знаю, что послужило поводом – может, те двое мальчишек, напоминавшие нас с Джекобом в детстве, – но меня вдруг охватила дрожь, сдавило грудь и голову, зазвенело в ушах. Это не было отголоском печали, чувства вины или упрека. Пожалуй, я испытал замешательство. Мои преступления разом всплыли в сознании, и я не смог отыскать в них смысла. Они были непостижимы, чужеродны; казалось, их совершил кто-то другой.

Сара, коснувшись меня рукой, прервала полет моих фантазий и вернула к реальности.

– Хэнк? – тихо и участливо прозвучал ее голос.

Я медленно обернулся к ней.

– С тобой все в порядке?

Я уставился на нее, и она спокойно улыбнулась в ответ. На ней было длинное черное шерстяное пальто и зимние сапоги. Руки обтягивали тонкие кожаные перчатки, шею обвивал белый шарф. Выглядела она на редкость привлекательно.

– Аманда начинает мерзнуть, – сказала она, увлекая меня к выходу.

Я кивнул и, как дряхлый старикашка, послушно побрел за ней к машине.

Уже когда мы усаживались, я расслышал, как ожил мотор экскаватора.

В последующие дни мы оказались в центре всеобщего внимания и заботы. Соседи оставляли на нашем пороге кастрюли с едой, банки с домашним джемом, буханки свежеиспеченного хлеба, судки с супом. Знакомые и сослуживцы звонили по телефону, выражая соболезнования. Совершенно не знакомые мне люди, тронутые моей трагедией, писали письма, цитируя в них псалмы, присылали пособия по аутотренингу, предлагали советы и утешение. Поразительное великодушие сквозило в этом непрошеном участии, но, как ни странно, оно породило и некоторую тревогу в душе: у меня вдруг открылись глаза на то, что в нашей с Сарой жизни никогда не было друзей.

Даже не знаю, как это получилось. В колледже, конечно, у нас были приятели, у Сары – так целые полчища. Но после того как мы переехали в Дельфию, они куда-то исчезли, а новых мы не приобрели. Не могу сказать, чтобы мне не хватало общения – одиноким я себя никогда не чувствовал, – просто я был удивлен. Мне показалось плохим знаком то, что мы смогли так долго жить в полной изоляции, находя удовлетворение друг в друге и не желая иметь никаких контактов с внешним миром. Ведь если вдуматься, это было своего рода отклонением от нормы. Я даже мог представить, что сказали бы наши соседи, если бы нас вдруг арестовали: что это их вовсе не удивляет, ведь мы были отшельниками, необщительными, скрытными. Убийства же, как правило, совершают именно затворники, и мысль о том, что о нас могут сказать то же самое, выстроила в моем сознании новую логическую цепочку. Возможно, мы были не правы, представляя себя нормальными людьми, вовлеченными в экстраординарную ситуацию. Возможно, эту ситуацию создали мы сами. И потому были ответственны за все, что произошло.

Но я все равно сомневался в этом, а может, и не верил вовсе. Я отчетливо помнил и мог восстановить в мельчайших подробностях каждое событие из этого зловещего ряда, объяснить, почему одно неизбежно вело к другому, почему не было альтернативы, почему нельзя было свернуть в сторону, вернуться, изменив то, что уже было сделано. Я убил Джекоба, потому что он дал слабину, и все из-за того, что я убил Сонни, а это было необходимо, чтобы прикрыть убийство Ненси, которая в свою очередь собиралась стрелять в меня, потому что Джекоб убил Лу, подумав, что тот собирается выстрелить. А Лу угрожал мне своим дробовиком из-за того, что я заманил его в ловушку, обманным путем выудив из него признание в убийстве Дуайта Педерсона, что тоже имело под собой основание, – ведь Лу шантажировал меня, поскольку я не хотел отдавать ему до лета причитающуюся долю денег, потому что должен был убедиться в том, что самолет не разыскивают…

Мне казалось, что я могу перечислять эти доводы бесконечно, и каждый из них снимал с меня ответственность за происшедшее. Но одно то, что я чувствовал потребность в таком самоистязании – ведь я теперь часто выстраивал в голове такую чудовищную цепочку, пытаясь убедить себя в ее фатальной неизбежности, – казалось мне достаточным поводом для беспокойства. Я начинал – пока, правда, только начинал – сомневаться в себе. Я начинал задаваться вопросом: а так ли уж чисты были наши помыслы.

Прошла неделя со дня похорон Джекоба, и волна повышенного внимания к нам с Сарой спала.