Простор
Шрифт:
— Я комсомолка, Мейрам-ата!
— А разве у комсомольца нет родного очага?.. Но я, дочка, за то и люблю вас, что скучаете вы по родным местам, а виду не подаёте. Тебе ведь нелегко было расстаться с Баку, с родными… А ты рассталась и приехала к нам, в степь…
— Ой, Мейрам-ата, у меня голова может закружиться от ваших похвал!
— Почему не похвалить, если есть за что похвалить? Я давно на тебя смотрю, дочка. Ты решительная девушка. Решительная, старательная, работящая… — уста Мейрам почему-то вздохнул. — Вот, дочка, я и хочу, чтобы ты у меня заведовала инструменталкой.
Геярчин даже встала со стула, так её удивило и обидело предложение уста Мейрама:
— Мне заведовать инструменталкой?..
— Садись, садись, дочка. Ай, какие у тебя большие глаза!.. Почему ты так удивилась моим словам?.. Инструменталка у нас слабое место, а работа там важная. Интересная. — Уста Мейрам попытался вспомнить, что ещё говорил ему Соловьёв, когда предложил должность заведующего мастерской, но, так и не вспомнив, продолжал: — Ты у нас лучшая работница.
— Лучшая! Если бы была лучшая, вы не гнали бы меня в инструменталку!
Старик укоризненно покачал головой:
— Ну и молодёжь нынче пошла! Разве можно, дочка, смотреть так на работу: одна работа — премия, другая — наказание… Всякая работа важна.
— Я понимаю, Мейрам-ата, — чуть не плача, заговорила Геярчин. — Только как же это?.. Что будут говорить на моём заводе? Вот, скажут, нашла себе Геярчин лёгкую работу, сидит в инструменталке, почитывает от нечего делать романы. Стоило для этого ехать на целину! Я хочу настоящего дела!
— Ай-яй, а я думал, ты у нас умница-разумница… Малых-то, скучных дел нет — есть только пустые, скучные люди.
— Я понимаю.
— Не понимаешь, дочка. И меня, старика, не уважаешь.
— Мейрам-ата!
— Не уважаешь, дорогая. Глупым считаешь. Старым дураком считаешь. Нет, ты погоди! Не прерывай старших! — Уста Мейрам в волнении погладил свою белую бороду. — Что ж, по-твоему, я хочу плохого и тебе и мастерской? Так вот, не подумавши, со зла или по глупости предлагаю тебе эту работу?..
— Я так не думаю, Мейрам-ата…
— Что же ты тогда со мной споришь? Я, может, к самому трудному делу хочу тебя приставить. Придёт время, сядешь на трактор. А пока надо в инструментальной навести порядок.
— С этим делом любой справится, Мейрам-ата! Вот Тося…
— Тося?.. Тося хорошая девушка. Только непоседа. А ты в комитете у Саши — правая рука. Ты знаешь, что такое ответственность. Вот и отвечай за наш инструмент. Ты думаешь, свет очей моих, мне, старому трактористу, охота сидеть в мастерской? А вот согласился же! Потому что так надо.
— А то, что вы мне предлагаете… это тоже очень надо?
— Очень, доченька… Ох, как очень! — серьёзно сказал уста Мейрам.
Геярчин задумалась. Потом поднялась и, сдвинув брови, решительно заявила:
— Раз надо — возьмусь.
Если уж Геярчин бралась за какое дело, то работала не за страх, а за совесть. В инструментальной скоро стало чисто, как в лаборатории. Новая заведующая заставила ребят выкрасить пол, и он теперь блестел, словно зеркало. Инструменты она аккуратно разложила по полкам и шкафам, снабдила каждый жестяным инвентарным жетончиком, завела специальную тетрадь, в которую записывала, когда и кому выдан тот или другой инструмент. Ребятам от неё житья не было. Раньше, бывало, запорет парень деталь или сломает резец, так пойдёт с лёгким сердцем в инструментальную и без долгих разговоров получит взамен сломанного новый. А Геярчин сама спешила на место происшествия, допытывалась, почему сломался инструмент. И если виноват в этом был его владелец, то и доставалось же ему от Геярчин!.. Она срамила его при всех, отправляла к уста Мейраму, от которого тоже не было пощады неряхам и разгильдяям, писала в стенгазету ядовитые фельетоны.
Инструменты в мастерской стали выходить из строя куда реже прежнего, и ребята наведывались о инструментальную только в самом крайнем случае.
Лишь Ильхам заявлялся к Геярчин по нескольку раз в день. Войдя, он смущённо топтался на месте, полный страха и радости, а Геярчин принималась с преувеличенным усердием распекать беднягу:
— Опять ты!.. Да на тебя не напасёшься. Все уж говорят: вот бакинцы только и делают, что ломают инструмент.
— Кто ж это ещё ломает?
— Асад.
— Ах, Асад?.. То-то, я вижу, он к тебе зачастил.
— Ну и зачастил. Ему простительно. А тебе нет. Ты же опытный слесарь. Что там у тебя?
— Сверло сломалось.
— Покажи.
— Говорю, сломалось. Пришёл за новым.
— Ты мне старое покажи!
Ильхам откуда-то из-за спины извлекал новёхонькое сверло и протягивал его Геярчин.
— Вот.
— Что ты мне голову морочишь? Оно исправное.
— Исправное? — Ильхам виновато вздыхал. — А мне показалось — сломалось…
— Ильхам, прошу тебя, не ходи сюда с пустяками.
Набравшись храбрости, Ильхам вдруг выпаливал:
— Тебе хотелось бы, чтобы только Асад тут торчал!
— Это не твоё дело.
Ильхам молча поворачивался и уходил. Геярчин в сердцах с силой захлопывала за ним дверь.
Только работа и спасала Ильхама. А работы было по горло.
Однажды в мастерскую доставили новый токарный станок. Станок был сложный. Уста Мейрам призадумался: кого бы к нему поставить? Работать на этом станке мог только очень искусный токарь, в мастерской таких не было.
И тут Ильхам попросил:
— Уста, разрешите, я попробую.
— Ты же слесарь.
— Доводилось работать и на токарном. Разрешите. Попытка не пытка.
Уста Мейрам сдался и не пожалел об этом.
Ильхам работал с огоньком, увлечённо. От него старались не отставать и другие.
Но как ни увлекала ребят работа в мастерской, все с. взволнованным нетерпением ждали дня, когда можно будет, наконец, оставить станки и повести вперёд по целинной глади новые могучие тракторы.