Проститут
Шрифт:
– Да, я теперь в полной жопе, – согласилась Элла Семеновна.
Она понимала, что вертолет – это рублёвско-жуковские понты, это элементарное желание пустить пыль в глаза, ошеломить, привести девочку в бешеный экстаз, показать ей, что она пыль придорожная…
Конечно же, любая встреча могла подождать до понедельника, но нет – вот спешка какая, за ней сегодня именно в субботу прислали вертолет.
Понты кидают господа из "Вис-кола-брайт".
Но Элла Семеновна была женщиной умной и отлично понимала, что сейчас ей сделают очень вкусное предложение.
– В жопе? – по-русски переспросил белобрысый Ван-дер-Хаальсен.
– В жопе, – кивнул Володя, наливая в стаканы кому джин, кому оранжевый виски…
– Элла, как ты смотришь на то, чтобы стать директором "Интер-Медиа"? – сходу и без подготовки, если не считать этих понтов с вертолетом, спросил Миллер-Добрянский.
– Мы покупаем большую часть "Интер-медиа" и хотели бы, чтобы там руководили понятные нам люди.
– Я? Директором? – Элла Семеновна в волнении выпила сразу все холодненькое содержимое своего стакана. – Положительно смотрю и кочевряжиться не стану, ты же меня знаешь…
– Знаю, потому и предлагаю.
– Я пойду, Володя, – сказала Элла Семеновна, – пойду, потому как верю, что мы сработаемся, но у меня тоже будут условия.
– Слушаю тебя, – сказал Володя, протягивая Элле Семеновне еще один стакан.
– Я хочу иметь кое-какой люфт в своих решениях, в разумных, естественно, пределах. Но не просто сидеть попкой, а креативить – если не в стратегии, то хотя бы в тактике, – сказала Элла, выпивая и второй стакан.
Ван-дер-Хаальсен, судя по всему, не очень хорошо понимал по-русски, и слово "жопа" было одним из его главных лексических достижений.
Он сидел и хлопал белесыми ресницами.
– В понедельник решаем вопрос, – сказал Миллер-Добрянский, – в понедельник у нас совет учредителей и мы тогда вписываем в протокол твою фамилию…
Через неделю, сидя в своем новом кабинете на Большой Полянке, Элла Семеновна принялась вычерчивать чернильным паркером некие схемки по наведению порядка.
И ручка ее не дрогнула, выводя буковками:
Бальзамов.
Маленький "п".
Разобраться… (но не сразу)
Диспут, естественно, тоже снимали на видео.
Тема диспута была – что есть поединок?
Сидели возле костра под бездонным черным кубинским небом.
Ррромантика!
По одну сторону Байдуков с распухшим носом в обнимку с Викой Малаевой.
По другую сторону Женя Красновский с черным бланшем под глазом и с опухшим ухом.
Ланочка хотела усесться рядом с писателем, но Бальзамов усадил ее подле себя.
Он вел диспут, а Коля Сигал снимал все на видео.
Были все, кроме Санчеса, Капли и Ксанки Соловья.
– А где наш шоу-бизнес? – поинтересовался Бальзамов.
– Известное дело, – с многозначительной миной на лице ответил Вася Дементьев. – Обкатывают шоферские девять дюймов, групповичок у них, на вторые сутки затянувшийся. Вот бы тебе, Олегович, снять такое, покруче драки было бы!
Посмеялись.
А потом стали говорить о дуэлях.
Тоже смешно!
Говорили о дуэлях, а два дуэлянта с разбитыми носами тут же сидели. Глазками друг на друга сверкали.
Но Бальзамов подготовился к диспуту, принес пару книжек. Одну – новинку Баринова, которую критик подарил Бальзамову перед самым вылетом, мол, авось, пригодится. И вот ведь пригодилась!
А вторую – привезенный из библиотеки посольства "Дуэльный кодекс Александра Третьего".
– Вот послушайте, что пишет наш уважаемый Александр Евгеньевич Баринов, – сказал Бальзамов, раскрывая книгу в том месте, где была закладка. – "Корень многих женских обид лежит в социальном – потому как у ПЛОХИХ мужчин нет острастки быть призванными к ответу за обиду, нанесенную женщине. Беззащитность женщины во многом и ведет, с одной стороны, к уродливой ПРИСПОСОБЛЯЕМОСТИ И ТЕРПИМОСТИ (и такой же уродливой мстительности исподтишка), а с другой стороны это ведет к уродливой, оскорбляющей благородство духа общественной морали. Оставшиеся без острастки мужчины тоже становятся безобразными в своей распущенности и трусливой подлой сути".
Бальзамов остановился в чтении, обвел всех взглядом и спросил:
– Какова мораль автора? – И сам ответил: – Автор предлагает ввести институт дуэлей, как ответственность за обиды, нанесенные женщине. И что скажете?
– Тут одна загвоздка есть, – подняв руку, как это делают в школе, начал обычно молчавший Вася Дементьев. – Драться на дуэли МОЖЕТ только благородный. А подлого сословия драться не может. И это означает, что общество должно снова расслоиться – и куда тогда полетят европейцы со своей демократией, равенством и братством?
Впрочем, она, Европа, уже и так в заднице со своим равенством с арабами и турками.
– Ну, ты политику-то не трогай, – встрял с цензурой спортсмен Игорь Марголин. – И потом, я не думаю, что современная девушка обрадуется дуэли за свою честь.
– Ну, это надо Вику спросить, – хмыкнул Дементьев.
И все поглядели на Вику.
– Неправда все это, – нарушила вдруг молчание Ланочка, и все уставились на нее.
– Неправда, никто тут ни за чью честь не дрался. Тут была драка самолюбий, драка обид, а защитой чьей-то чести тут и не пахло. И вообще, мне странно думать, что во времена Пушкина могла бы быть такая…
– Дуэль? – спросил Бальзамов.
– Могла бы, могла бы, – с трудом разлепляя разбитые губы, сказал писатель Женя.
– Как раз в литературных кругах друг друга вызывали сто раз за то, что кто-то про кого-то сказал, что тот бездарность.
– Ну, а Пушкин-то как раз за честь жены стрелялся, и Печорин у Лермонтова за честь княжны, – вставила Вика.
– Ну, а ты сама все-таки за дуэли или против? – поворачиваясь к Вике, спросил Бальзамов.
– Ну, дуэль, может, и хорошо, Но ведь тогда есть риск потерять мужа или возлюбленного! – ответила Вика и снова обвила ручками шею своего ненаглядного художника.