Чтение онлайн

– Показывал Валерке в лесу танк, – кивает на меня Витька.

– Что еще за танк? – интересуется родитель.

– Фрицевский подбитый, с войны остался, – говорит Матвей.

– Ясно.

Вскоре песня стихает, гулянка прекращается, гостей определяют спать. Старшие отправляются в хату деда Илька, это брат бабушки. Отец с мамой и я остаемся здесь. Нам выделяют одну из спален с двумя кроватями.

На следующее утро, умывшись и приведя себя в порядок, завтракаем в том же составе. Завтрак необычный. Перед каждым миска янтарного медом, в центре нарезанный крупными ломтями пышный каравай (зовется паляница), пара кувшинов холодного молока и рассыпчатый творог на блюде.

Дядька Богдан откупоривает бутылку самогона, наливает взрослым по чарке, все чокаются «дай Бог не последняя» и выпивают. Потом каждый берет деревянную ложку и начинает сербать мед, закусывая ноздреватыми ломтями хлеба.

– У вас что, всегда так за завтраком? – выхлебав часть миски, спрашивает у хозяина отец.

– Не, – отправляет в рот очередную ложку. – Только по большим праздникам.

– А сейчас какой? – вякаю я со своего места.

– Ты приехал,– подмигивает дядька Богдан и грохает дружный смех.

– В старые времена в Сербии почитай в каждой семье имелась пасека, – шамкает дед Илько. – Мне мой дед рассказывал. Держим их и тут. А – то как же?

От второй чарки папка отказывается (нам в дорогу) закончив завтрак, выходим во двор, оттуда на улицу.

Там родня загружает в багажник «Москвича» гостинцы – двух жирных ощипанных гусей, липовый бочонок меда и корзину золотой антоновки. Потом все тепло прощаются, мы приглашаем родню в гости и усаживаемся в машину.

Папка запускает мотор, включает скорость, отъезжаем от усадьбы. Вскоре село остается позади, едем по грунтовке среди убранных полей и еще спящих посадок.

Наступает октябрь, огороды убраны, приходит время капусты. Она уродила будь здоров, кочаны белые и тугие, каждый размером больше футбольного мяча. В очередное воскресенье, с утра, папка с мамой и я, отправляемся на грядку.

Там, обрубая лишние листья, срезаем кочаны, загружая в мешки, и папка относит их в летнюю кухню. Когда все закончено, он спускается в погреб. Там, на цементном полу, уже стоят две дубовые бочки с засоленными раньше огурцами и помидорами, третья пустая. На полках вдоль стен два десятка трехлитровых банок с вареньем и всевозможными компотами.

Он вытаскивает наверх пустую бочку, ставит рядом с кухней, мама начинают ее пропаривать. Для начала заливает внутрь ведро кипятка, и помещает туда связку укропа. Потом укрывает сверху притащенным мною из сарая старым ватным одеялом. Через полчаса одеяло снимается, изнутри валит душистый пар. Содержимое выливается, бочка промывается холодной водой и отец снова возвращает ее в погреб.

К тому времени подходят бабушки Варя и Мотя со Степанидой, на столе в летней кухне начинается резка кочанов. Готовые пряди укладываются в эмалированный таз, туда же добавляются натертая морковь, горошины перца и соль. Все перемешивается. Таз мама уносит в погреб, наполняя бочку. Как только она заполняется наполовину, туда же высыпается таз мытой отборной антоновки для вкуса.

Подобное происходит по всему поселку, детвора довольна. Все с аппетитом хрустят сочными капустными кочерыжками, они в изобилии.

Одним таким днем на улице появляется «шушпан». Так в наших краях зовут старьевщиков. Они ездят на телегах, собирая старую одежду, обувь, и всяческую дребедень. А взамен предлагают весьма ценные для детворы вещи: пищалки, надувные шары, калейдоскопы и даже пугачи.

Я давно мечтаю о таком, прихватываю из сарая старую телогрейку, медный дырявый чайник и выскакиваю за ворота. Телега шушпана с понурой лошадью стоит через три дома, ее уже окружили пацаны с девчонками. Идет мена. Подбежав, предлагаю свой товар.

– Чего за них хочешь? – оглядев, спрашивает шушпан и кладет в телегу.

– Пугач.

– Мало.

– Щас принесу еще.

Мелькаю пятками домой и притаскиваю старый, с медной головкой безмен*.

– Вот теперь в самый раз, – приняв, говорит он, достает из ящика рядом новенький пугач с двумя коробочками пистонов и протягивает мне, – держи хлопец.

Хватаю свою добычу и мчусь домой. Там, усевшись на лавку в палисаднике, для начала рассматриваю приобретение. По виду это точный револьвер (их видел в кино) железный, с мушкой, барабаном и гнутой рукояткой.

Взвожу курок, достаю из одной коробочки пистон и ложу на полку. Потом целюсь в куст белых хризантем напротив, и жму на спусковой крючок. – Бах! – громко звучит в воздухе, вверх поднимается дымок. Вытряхиваю использованный пистон, ложу новый и повторяю. Отстреляв пяток, прекращаю. Хорошего понемножку.

Когда во второй половине дня с работы приезжает папка и, пообедав, курит в палисаднике, я показываю ему пугач и спрашиваю, – у тебя в детстве такой был?

– У меня был монтекрист , – повертев в руках, возвращает.

– Что еще за монтекрист? – вскидываю брови.

– Это такая малокалиберная винтовка. Бабушка подарила.

– Ух ты! Это которая Литвиниха? – киваю на ворота.

– Ну да, – затягивается папиросой.

– А револьвер на войне был?

– Был. Системы «Наган».

– А когда дашь стрельнуть из своего ружья?

У папки дорогое охотничье ружье – бескурковка. С гравировкой на замке и ореховым ложем. Подарили забойщики с его шахты. Иногда осенью и зимой, в свободное время, он ходит на охоту в степь, принося то зайца, то фазана. Когда готовится к ней и заряжает патроны, я внимательно наблюдаю как он вставляет в них капсюля, засыпает меркой порох, дробь, а потом все запыживает специальной машинкой.

К оружию я отношусь трепетно. У меня есть рогатка, из которых стреляю по воробьям, лук со стрелами, самодельная сабля из обруча и теперь вот пугач.

– Скоро, – взъерошивает он мне чуб и, затушив окурок, уходит отдыхать

Вечером, на улице, я хвастаюсь пугачом перед Сашкой Винником и даю тройку раз стрельнуть.

– Ничего, – возвращает. – А давай меняться?

– Что взамен?

– Даю арбалет.

Арбалет у Сашки на все сто. Сделал он его сам, пуляет стрелой на тридцать шагов и пробивает доску в заборе. Все свободное время Сашка чего-то мастерит. То воздушного змея, которого вместе запускаем, то особого устройства рогатки или вертушки, крутящиеся от ветра.