Чтение онлайн

Через некоторое время старик откашливается:

— Извини мое любопытство — но почему позднее ты расстался с Симоной?

Я основательно выдыхаю воздух и говорю:

— Сначала все шло очень хорошо. Я много писал маслом. На пленэре и Симону в качестве модели. Но затем сельская жизнь пришлась не по вкусу Симоне, и она позаботилась о том, чтобы началась напряженность в отношениях.

Так как я снова замолкаю, старик настаивает:

— Рассказывай.

— В один прекрасный день Симоне вдруг потребовалось отправиться в Париж, а через несколько дней по телефону она вызвала меня на Мюнхенский вокзал. Пришел американский военный поезд, следовавший в Зальцбург, и никому не разрешили сойти, весь вокзал был заполнен военной полицией. Когда я наконец решил удалиться, у начала поезда за тепловозом я обнаружил Симону, но не одну, а со старой дамой, ее матерью, и двумя собаками, ее пуделями. Симона сошла с поезда с другой стороны и перешла через соседние пути.

— Со старой дамой?

— Да, конечно!

— Старая мадам, заявила Симона, должна ухаживать за нашим бэби Рене, которому в то время было полгода, с тем, чтобы она, Симона, снова могла путешествовать. Подходит ли это мне, она не спросила. И так мы затем и жили в моей студенческой хибаре из трех крошечных комнат с покосившимися стенами — трое взрослых, один бэби и две собаки. Можешь себе такое представить?

— Уютно?

— Еще как!

— И тогда Симона отправилась путешествовать?

— Сначала только до Мюнхена. Тогда на Мёльштрассе существовал гигантский «черный рынок». Симона была там постоянно. Купить можно было все, просто все.Но Симону интересовали прежде всего драгоценности. Здесь она была почти экспертом. Однажды мы собрали вместе наше общее имущество, и Симона, невзирая на мои предостережения, купила изумруд — кольцо со шлифом «кабошон». Его стоимость она хотела «удвоить» в Париже. Обратно она вернулась без кольца и без денег. В магазине «кабошон» выскользнул у нее из рук и упал на мраморный пол, расколовшись на тысячи осколков, прямо перед камином. Но у нее не было ни одного осколка, и оправы у нее не было. «Выбросила!» — сказала она. В это непросто поверить, и при этом еще и работать. Теперь ты достаточно выпытал из меня. Если ты все еще не хочешь спать, тогда налей мне еще и расскажи, как все происходило в Южной Америке.

Прежде чем начать, старик наливает, потягивается в своем кресле, тщательно растирает костяшки пальцев:

— В Рио мои молодые люди чувствовали себя особенно хорошо…

— Твои молодые люди? Не смеши меня! Тебе было-то самое большее тридцать пять…

— Уже. Но они были еще двадцатилетними. Ну, во всяком случае, когда мы прибыли, в яхт-клубе было высшее общество.

— А что с тобой было дальше? Ведь в Буэнос-Айресе ты уволился с корабля?

— Нет! Между Рио и Буэнос-Айресом никаких особых происшествий не было. В Буэнос-Айресе нам очень помог адмирал фон Рентцель, немецкий потомок одного гамбургского сенатора, того, в честь которого названа Рентцельштрассе в Гамбурге. Он сказал: «Я уж выпишу вам счет, но это будет счет для проформы!» Й затем мы участвовали во второй международной парусной регате — Буэнос-Айрес — Рио. Мы, правда, опоздали с подачей заявки на участие. Тогда участников регаты — аргентинцев, американцев, естественно, бразильцев — примерно так семь-восемь наций, больше тогда не было, — спросили, согласны ли они, чтобы мы приняли участие, и они все сказали: «О'кей! Пусть они участвуют». Но нас было всего четверо, для регаты этого было мало, и тогда мы увеличили команду до семи человек. Среди них был и один житель Бремена, некий Майбом.

— Это же типично! Вы в целости и сохранности прибываете в Южную Америку и у вас нет других забот, как принять участие в регате! Ну, вы чего-нибудь добились?

— Нет, мы не завоевали никакого приза. Мы были где-то в середине списка участников, но прошли всю регату до конца. А затем в Рио мы подарили адмиралу фон Рентцелю наш флаг Гамбурга. Он был в восторге. Нас пригласили идти в Буэнос-Айрес на сторожевом корабле. Это мы, то есть я и оба моих человека, — тоже сделали. Владелец яхты Корте остался в Рио, так как там он мог с наибольшей выгодой продать ее, а с другой стороны, еще и потому, что Рио показался ему наиболее подходящим местом для того, чтобы начать бизнес.

— Тебе известно, что с ним стало? — спрашиваю я.

— Никто не знает. Один раз я слышал от человека, который его знал, что он якобы видел его на Рождество, прислонившегося к какой-то колонне, глубоко подавленного и плачущего. Но мне это показалось слишком поэтичным.

Старик оченьудобно устраивается в кресле и с наслаждением попивает виски небольшими глотками, поэтому я пытаюсь расшевелить его:

— Итак, ты снова оказался в Буэнос-Айресе и там женился!

— Это клевета. Мне надо было искать работу.

— А как ты попал на это каботажное судно, о котором я уже слышал?

— По объявлению.

— Объявлению в газете? Им требовался штурман и они поместили объявление? — удивленно спрашиваю я.

— Да. «Ищем морского штурмана на корабль для Панамского канала», — говорилось там, если ты хочешь знать точнее. Объявление было подано фирмой «Маритима холандеза». Это было представительство фирмы «Роттердам-Зюд-Лайн Нивиелт и ван Гардиан» в Буенос-Айресе.

— И?

— И я туда пошел, представился и познакомился с голландцами, которые говорили о недостатках этого судна, и одновременно фрахтовали большие корабли, которые обслуживали линию перевозки генеральных грузов между Роттердамом и Южной Америкой. И тогда я согласился на эту работу. Но теперь действительно поздно — или, скорее, достаточно рано. Нам наконец нужно поспать.

Из беспокойного сна с путаными сновидениями я быстро вскакиваю: объявили прибытие в Дурбан. На рейде стоит много судов. Черт его знает, как долго это продлится, пока мы подойдем к пирсу. Я вижу полосу прибоя перед молом, и над этим высотные дома, как коренные зубы. Там находится цель нашего путешествия, одни высотные соты за другими. Поселки, которые кажутся лежащими на холмах прямо за линией горизонта, невозможно видеть из-за тяжелого тумана.

Машинный телеграф стоит на «стоп», якорь еще не спущен. В рулевой рубке находятся два эхолота. К нормальному лоту, показывающему глубины до тысячи метров, добавлен лот для мелководья: у нас под килем одиннадцать метров.

Старик говорит, что с постановкой на якорь придется подождать до тех пор, пока на борт не поднимутся два человека из южноафриканского агентства по атомной энергии. Надеюсь, подумал я, они прихватят нашу почту.

Дурбан. Его звучание не напоминает ни о чем. Я не знаю, надо ли произносить это имя с двумя или одним слогом. Первый помощник говорит: «Дёбн». И этим он действует мне на нервы, так же как своими дурацкими рулонами упаковочной бумаги. Акция расстилания бумаги закончена. «Слава всевышнему!» — простонал я. Но теперь я замечаю, что для радости нет причины: куда я ни наступал, проклятая упаковочная бумага скользит у меня под ногами.

Впервые за это путешествие я чувствую себя дрейфующим добром, оставшимся после кораблекрушения и прибившимся к чужому берегу. В этом рассеянном свете у меня даже нет ощущения часа нашего прибытия. Если бы в результате волшебного заклинания я был бы перенесен на эту палубу и должен был отгадать, где я нахожусь, мне бы никогда не пришло в голову, что это Южная Африка. «На покинутом Богом рейде» — был бы мой ответ.

Не ощущая ни времени, ни места, я чувствую себя подавленным, неуместным. И что только я здесь потерял?