Пророки и мстители
Шрифт:
Кабанэс [14] в любопытной книге о революционных неврозах говорит:
«Голод создавал болезни. Но и зрелище голода создало болезнь, новую, свойственную только этому времени — «бешенство сострадания». Человечество отчаянно взывало к бесчеловечью, к самой смерти — великому врачу, который, казалось, мог исцелить все болезни мира. Марат, которому постоянно делали кровопускания и который всюду видел только кровь, был неумолимым филантропом. Шалье — святой Террора, жестокость которого была вся в словах, но который носил в сердце невыразимую жалость ко всем страдающим, ужаснул мир пароксизмом своего бешенства». [15]
14
Кабанэс Огюстен (1862–1928) — французский писатель, историк, врач.
15
«Голод создавал болезни <…> ужаснул мир пароксизмом своего бешенства». — В указанной книге цитируемое место отсутствует; см.: Caban'es А., Nass L La N'evrose r'evolutionnaire. Paris, 1906.
Человечество в своем совершенствовании должно пройти сквозь идею справедливости, как сквозь очистительный огонь.
Прежде чем прийти к полному и безусловному оправданию мира («мир должен быть оправдан весь, чтоб можно было жить!» [16] ), надо пройти под лезвием меча, рассекающего все видимое, все познаваемое на добро и зло, правду и ложь, справедливость и насилие.
У статуи Справедливости в руках меч.
У статуи Справедливости глаза всегда завязаны, а одна чаша весов всегда опущена!
16
«.Мир должен быть оправдан весь, чтоб можно было житъ». — Первые строки стихотворения К. Д. Бальмонта из цикла «В душах есть все», входящего в его книгу «Горящие здания» (1900). См.: Бальмонт К. Д. Стихотворения. Л., 1969, с. 169.
Пароксизм идеи справедливости — это безумие революций.
В гармонии мира страшны не те казни, не те убийства, которые совершаются во имя злобы, во имя личной мести, во имя стихийного звериного чувства, а те, которые совершаются во имя любви к человечеству и к человеку.
Только пароксизм любви может создать инквизицию, религиозные войны и террор.
И любовь страшнее и разрушительнее ненависти, потому что ненависть только тень любви, потому что ненависть только огненный цветок, распускающийся на дереве любви, на неопалимой купине человечества.
Безумие в том, что палач Марат и мученица Шарлотта Корде с одним и тем же сознанием подвига хотели восстановить добродетель и справедливость на земле.
Сентябрьские убийцы во время Французской революции, убивая заключенных в тюрьмах аристократов, верили, что они совершают таинство священного очищения нации.
2 сентября во дворе Аббеи, [17] когда уже лежали груды трупов один на другом, произошло движение среди присутствующих, потому что кто-то сказал: «Надо пустить детей посмотреть».
17
2 сентября во дворе Аббеи. — 2 сентября 1792 г. толпами народа было совершено стихийное нападение на тюрьму Аббатства и другие парижские тюрьмы, убито множество арестованных роялистов.
Революция повторяла слова Христа: «Пустите ко мне малых сих». [18]
«Да, да, верно!» — раздались голоса, и каждый посторонился, чтобы дать место ребенку.
Чем человек чувствительнее и честнее, тем кризис идеи справедливости сказывается в нем с большей силой и нетерпимостью.
Робеспьер, Кутон, Марат, Сен-Жюст по своему существу сентиментальны и чувствительны.
Робеспьер, когда еще до революции был судьей в городе Аррасе, предпочел отказаться от должности, чем скрепить своей подписью представленный ему смертный приговор.
18
«Пустите ко мне малых сих». — Евангельская цитата (Матфея, XIX, 14; Марка, X, 14; Луки, XVIII, 16).
Кутон плакал над смертью канарейки.
«Jean-Pierre Marat etait tres doux», [19] — гласит стих Верлена. [20] Сен-Жюст написал в своем дневнике: «Очевидно, Господу угодно было кинуть меня в среду этих извращенных, чтобы я, как меч, покарал их».
Генрих Гейне в своей «Истории религии и философии в Германии» сравнивает Иммануила Канта с Максимилианом Робеспьером: «И в Канте и в Робеспьере в наивысшей степени было воплощено мещанство: природою им обоим суждено было взвешивать сахар и кофе, но судьбе угодно было поручить им иное, и одному на чашу весов она возложила короля, а другому Бога… И оба взвесили честно». [21]
19
«Жан-Пьер (sic) Марат был весьма мягок» (фр.)
20
гласит стих Верлэна. — В действительности это несколько видоизмененные начальные слова из недошедшей до нас статьи Ш. Бодлера. Св.: Бодлер Ш. Цветы Зла. М., 1970, с. 254.
21
«И в Канте и в Робеспьере <…> И оба взвесили честно». — Цитата из книги III философско-публицистической работы Гейне «К истории религии и философии в Германии» (1834). Ср.: Гейне Г. Поли. собр. соч. М.; Л., 1936, т. 7, с. 103–104.
Гейне совершенно прав, называя Робеспьера мещанином. Справедливость Робеспьера — справедливость во имя государственности, т. е. справедливость мещанская, справедливость бюргера, горожанина, справедливость, которая лежит в наше время в основе всех установлений государственного порядка. Он сам косвенно признался в этом словами: «Идея высшего существа и бессмертие души — это постоянное напоминание о справедливости, поэтому она социальна и достойна республики». [22]
22
«Идея высшего существа <…> социальна и достойна республики». — Эти слова Робеспьера приводятся в кн.: Caban'es А., Nass L La N'evrose r'evolutionnaire. Paris, 1906., p. 481.
Справедливостью во имя божественного установления была и справедливость старого режима, но Робеспьер справедливость поставил выше божества и этим сделал ее мещанской.
У Марата и у сентябрьских убийц была справедливость самая непоследовательная, так как ее критерием служит личная страсть.
Справедливость Дантона — справедливость во имя родины — «Родина в опасности!» — справедливость жестокая, но целесообразная, смягченная добродушием сильного зверя.
Справедливость жирондистов — справедливость во имя человечности, обманчивая справедливость Руссо.
«Бедный, великий Жан-Жак! — говорит А. Франс. — Он встревожил мир. Он сказал матерям: «Кормите сами своих детей», и молодые женщины стали кормилицами, и художники стали изображать знатных дам, кормящих грудью своего ребенка».
Он сказал людям: «Люди рождены добрыми и счастливыми, а общество сделало их несчастными и злыми. Они найдут свое прежнее счастье, возвратясь к природе». Тогда королевы сделались пастушками, министры — философами, законодатели провозгласили права человека, а народ, добрый по природе своей, в течение трех дней резал заключенных в тюрьмах!»
Но самая страшная справедливость — справедливость Сен-Жюста, справедливость во имя справедливости. Справедливость, висящая среди мира, как огненный меч гневного серафима, прообраз Страшного суда, всеиспепеляющее пламя абсолютного морального чувства разгневанного божества, не нашедшего оправдания миру.
«Господу было угодно кинуть меня в круг этих извращенных, чтобы я, как меч, покарал их».
Сен-Жюст — воплощение абсолютной идеи справедливости, которая в самом звуке его имени отметила свое появление на земле.