Чтение онлайн

Вернусь к повествованию. Покинув Сарды, армия двинулась вдоль реки Меандр, вверх по течению, и, добравшись до плоскогорья, расположилась лагерем в очень красивом месте — в тех краях находится один из летних дворцов Кира. Там есть пещера, в которой бьет родник, а к своду прикреплены кожа дикого зверя. Ксен рассказал мне историю, которой я никогда прежде не слышала.

В той пещере жил сатир — наполовину человек, наполовину козел — по имени Марсий. Это лесное существо защищало пастухов и их стада, а в жаркие летние дни сидело на берегу реки и играло на флейте, простом инструменте, сделанном из тростника. Флейта изливала сладчайшую мелодию, более нежную и глубокую, чем пение соловья. В этой песне ощущалась тенистая прохлада и запах мускуса, слышалось журчание горных источников, шелест ветра в листве тополей. Сатир так сильно любил свою музыку, что утверждал, будто никто не может сравниться с ним, даже Аполлон, которого греки считали богом — покровителем музыки. Аполлон услышал это и внезапно явился к Марсию, днем, в конце весны, сияя, словно солнце.

— Ты бросаешь мне вызов? — вскричал он в гневе.

Сатир не испугался:

— Я не имел такого намерения, но горжусь своей музыкой и не боюсь ни с кем соревноваться. Даже с тобой, о Лучезарный.

— Бросать вызов богу — очень опасно, ведь если ты выиграешь, то обретешь безмерную славу. И наказание, в случае если проиграешь, должно оказаться соответствующим.

— Каким же оно будет?

— Я сдеру с тебя кожу живьем. И сделаю это собственными руками. — Проговорив это, Аполлон показал Марсию очень острый кинжал из чудесного металла, ослепительно блестевший.

— Прости, о Лучезарный, — возразил сатир. — Но как я могу быть уверен в том, что суд будет беспристрастным? Ты ведь ничем не рискуешь. А я рискую жизнью, мне грозит страшный конец.

— Нас рассудят девять муз — верховные божества гармонии, музыки, танца, поэзии, — покровительницы самых высоких проявлений, единственные, кто может сопрячь мир смертных с миром бессмертных. Их количество нечетно, а посему ничьей не выйдет.

Марсия столь увлекла возможность соревноваться с богом, что он ни о чем другом не подумал и принял условия поединка. Или, быть может, бог, ревностно относившийся к своему искусству, отнял у него разум. Соревнование состоялось на следующий день, с наступлением вечера, на вершине горы Аргей, белой от снега.

Первым выступил Марсий. Он поднес к губам флейту из тростника и заиграл самую сладостную и звучную мелодию. Птичьи трели умолкли, даже ветер стих, и на леса и луга опустилась полнейшая тишина. Лесные создания восхищенно слушали песнь сатира, чарующую музыку, в который были заключены их голоса, все звуки и шорохи леса, серебряное журчание водопадов и звон капель в пещерах, трели жаворонков и плач птицы-зорьки. Эхо многократно усилило и отразило песню на просторах огромной одиноко стоящей горы, и мать-земля дрожала от него до самых сокровенных своих глубин.

Флейта Марсия издала последнюю пронзительную, высокую ноту, угасшую в завороженной тишине.

И тогда настал черед Аполлона. Его фигура была едва различима в пылающем сиянии заката, в руке бога вдруг появилась кифара, пальцы легли на струны, и с них сорвался звук. Марсий знал голос кифары и понимал: у его флейты больше красок, больше тонов, больше пронзительности и глубины, — но инструмент бога содержал все это в одной-единственной струне — это и гораздо больше. Из-под пальцев Аполлона полились рокот моря и грохот грома — с такой мощью, что гора Аргей задрожала до основания, а с крон деревьев с шумом слетели целые стаи птиц. Как только гул угас, задрожала еще одна струпа, потом еще одна, потом еще одна, их голоса смешались, слились в стремительное, страстное дыхание, соединились в хор, звучавший с удивительной ясностью, с величественной силой. Новые звуки пускались вдогонку за предыдущими, а потом сливались воедино, все быстрее и быстрее, переливаясь, как серебряные струи, и слышался в них глубокий голос рога и сияющие всплески высоких нот.

Сам Марсий стоял, околдованный, темные глаза его наполнились слезами, в них застыло удивление и восхищение. Музы без колебаний присудили победу Аполлону. Все, кроме одной, Терпсихоры, покровительницы танца. Ее тронула участь лесной твари, и она не стала присоединять свой голос к голосам подруг, не побоявшись бросить вызов лучезарному богу. Однако ей не удалось избавить от жестокого наказания того, кто посмел вступить с Аполлоном в святотатственное состязание.

Внезапно за спиной бога появились два крылатых гения, схватили Марсия и привязали к большому дереву, а потом опутали ноги, чтобы он не сбежал. Напрасно сатир просил о пощаде. Аполлон спокойно и методично освежевал его, живого, невзирая на крики, — содрал человеческую и козлиную кожу и оставил, обезображенного, истекающего кровью, в лесу, на съедение диким зверям.

Каким образом его сухая шкура оказалась висящей в пещере над источником, носящим имя Марсия, неизвестно; быть может, это всего лишь умелая подделка, автор которой сшил вместе человеческую и козлиную кожу. Но история все равно ужасная, мучительная, и у нее может быть лишь один смысл: боги ревностно относятся к своему совершенству, красоте и бесконечному могуществу. Одна только мысль о том, что кто-то может хотя бы приблизиться к ним, омрачает их и заставляет изобретать ужасные кары для того, чтобы расстояние между ними и человеком навсегда осталось непреодолимым. Однако если дело обстоит так, значит, они боятся, искра разума в нашем хрупком и смертном существе пугает их, наводит на мысль о том, что однажды — быть может, очень не скоро — мы станем подобными им.

На плоскогорье истории цвели пышным цветом, как маки, от которых становились красными луга и склоны холмов; во многих рассказывалось о Мидасе, царе Фригии, попросившем бога Диониса превращать в золото все, чего он касался, и в результате чуть не умершем от голода. Бог забрал у него пагубный дар, но сделал так, что у Мидаса отросли ослиные уши, в память о нелепой просьбе, — этот недостаток царь скрывал под широким колпаком, и знал о нем только цирюльник, но никому не должен был рассказывать, под страхом смерти. Тайна казалась бедняге столь огромной и так жгла язык, что ему страшно хотелось кому-нибудь ее доверить. Он не мог этого сделать, потому что хорошо знал — передаваясь из уст в уста, она вскоре достигнет ослиных ушей царя, и тогда цирюльник решил поведать ее земле. Выкопал ямку на берегу реки и пробормотал в нее: «У Мидаса ослиные уши», — после чего зарыл ее и осторожно убрался восвояси. Однако из ямки вырос тростник, который при каждом дуновении ветра шелестел: «У Мидаса ослиные уши…»

Рассказывают еще одну историю о царе Мидасе. Жил-был один селен, [2] состоявший в свите Диониса и обладавший удивительными знаниями, но заставить его поведать свои секреты представлялось возможным лишь одним способом — угостив его вином, до которого он был большой охотник. И тогда Мидас подмешал вино в воду источника, а селен выпил ее столько, что опьянел, и Мидасу удалось его связать и держать при себе до тex пор, пока тот не рассказал все свои секреты.

Ясно, что в армии в ту нору царил совершеннейший покой. Никто ни о чем не беспокоился, враг не показывался в поле зрения, а жалованье платили аккуратно. Поэтому оставалось время на басни. Однако сто с лишним тысяч человек не могут передвигаться незаметно. И вскоре произошли тревожные события, предвестники того, что поход пробудил огромную силу и разозлил ее. Великий царь в Сузах наверняка обо всем узнал.

Я спрашивала себя, сколько же историй живет в деревнях всего мира — о царях и царицах, о бедных крестьянах, о таинственных лесных и речных существах. Везде, где живут люди, рассказывают свою легенду, но лишь некоторые из них могут распространиться по свету, так чтобы о них узнали в других местах. Ксен поведал мне множество историй о своей земле, вечерами, когда мы с ним подолгу лежали рядом после того, как занимались любовью. Он рассказал о десятилетней войне против города в Азии, носившего имя Илион, а потом о царе одного из западных островов, который называл себя Никто, ходил на корабле по всем морям, в битве побеждал чудовищ, великанов и волшебниц и даже спускался в царство мертвых. По окончании путешествия он вернулся на свой остров и обнаружил, что лом его полон чужих людей, расхищающих его богатства и добивающихся его жены. Он убил всех, кроме одного — поэта.