Пропавшая весной
Шрифт:
В конце концов Господь не оставил ее… Ее все-таки покинуло это ужасное сознание собственного одиночества…
«Но Мне надо все обдумать, – сказала она себе. – Я должна все основательно обдумать. Я должна взглянуть на всё открытыми глазами. Вот почему я здесь! Взглянуть на все открытыми глазами…»
Она непременно должна была узнать, раз и навсегда, что за человек, эта самая Джоанна Скудамор.
Вот для чего она оказалась здесь, в пустыне. Под этим ярким жгучим солнцем, которое поможет ей рассмотреть и понять саму себя. Этот яркий, льющийся с неба свет осветит и покажет ей истину во всем, на что она прежде не хотела смотреть и что на самом деле в глубине души знала все время.
Вчера она получила в руки ключ к собственной душе. Наверное, лучше всего начать именно с него. Потому что именно тогда ее охватило чувство слепой паники. Так с чего же все началось?
Она начала читать стихи – вот с чего все началось.
Цветущею весной я скрылась от тебя…
Именно эта строка именно она заставила ее думать о Родни, и она сказала: «Но сейчас ноябрь…»
А Родни в тот вечер сказал: «Но сейчас октябрь…»
Это было вечером того дня, когда он сидел на гребне Ашелдона вместе с Лесли Шерстон. Они оба сидели в молчании, в четырёх футах друг от друга. И она еще подумала, увидев их, что они не очень похожи на близких друзей, не так ли?
Но теперь она понимала, да и тогда тоже должна была понять, почему они сидели не рядом.
Да просто потому, что они не осмеливались сесть рядом друг с другом…
Родии и Лесли Шерстон…
Не Мирна Рэддольф. О, вовсе не Мирна Рэндольф! Это она сама непроизвольно выдумала миф о Мирне Рэндольф, потому что в глубине души прекрасно понимала, что между Мирной и Родни ничего нет и быть не может. Она воздвигла миф о притязаниях Мирны Рэндольф, словно дымовую завесу, чтобы скрыть то, что было в самом деле.
А частично – будь же честной хоть теперь, Джоанна! – а частично потому, что ей было легче смириться с Мирной Рэндольф, нежели с Лесли Шерстон.
Ее гордость была уязвлена в меньшей степени, когда она признала, что Родни увлекся Мирной Рэндольф, красивой и безмозглой сиреной, способной свести с ума любого мужчину, не обладающего сверхчеловеческой твердостью.
Но Лесли Шерстон!.. Лесли, которую не назовешь даже красивой, которая не могла похвастать молодостью, которая даже не умела как следует одеваться… Лесли со своей вечно усталой физиономией и забавной кривоватой улыбкой… Признать, что Родни влюблен в Лесли, причем влюблен с такой страстью, что даже не осмеливается сесть к ней ближе чем на четыре фута, – такого признания Джоанна позволить себе не могла и не хотела.
Безнадежная тоска, мука неутоленного желания, сила страсти, которую Джоанна никогда не знала… Все это было между ними в тот день, когда они сидели на вершине Ашелдона, и Джоанна все это очень хорошо поняла и потому торопливо ушла оттуда, воровато и стыдливо, ни на мгновение не позволяя себе поверить в то, что почувствовала, и осознать все это как реальность…
Родни и Лесли сидели там в молчании и даже не смотрели друг на друга, потому что не осмеливались прочесть друг у друга в глазах собственные чувства.
Лесли так сильно любила Родни, что после смерти пожелала быть погребенной в городе, где жил он.
Джоанна вспомнила, как Родни, склонясь над мраморной плитой, сказал: «Не могу свыкнуться с мыслью, что Лесли Шерстон лежит под этой холодной мраморной плитой». И после этих слов у него из петлицы выпал бутон рододендрона, словно всплеск алой крови.
«Кровь сердца, – сказал он тогда. – Это кровь сердца».
А что он сказал после этого? Он сказал: «Я устал, Джоанна, я очень устал». А позднее, таким странным тоном: «Нам всем не хватает мужества.»
Конечно же, он думал о Лесли, когда говорил эти слова. Он думал о Лесли, о ее мужестве, о ее необыкновенном чувстве собственного достоинства.
«Достоинство, это еще не все…»
«Не все?»
Именно после этого у Родни сдали нервы; смерть Лесли оказалась для него слишком сильным ударом.
Теперь Лесли лежит на кладбище, слушает крики чаек, абсолютно равнодушная к земной жизни, и, наверное, посмеивается над ее житейской суетой….
«Ты хоть что-нибудь знаешь о нашем отце?» – почудился ей презрительный голос Тони.
Нет, очевидно, она ничего не знала о своем муже. Она даже не подозревала, что от нее что-то могут скрывать! Впрочем, она ничего не знала потому, что не хотела ничего знать.
Лесли, в тот день, когда Джоанна случайно оказалась у нее в гостях, стояла, у окна и объясняла, почему она хочет ребенка от Чарльза Шерстона.
Родни вспоминая о Лесли, тоже стоял у окна. «Лесли никогда не останавливается на половине пути», – сказал он.
Что они там видели, в своих окнах, эти двое, когда стояли так и о чем-то думали? Что видела Лесли, кроме яблонь и анемонов в своем саду? Что видел Родни, кроме теннисного корта и пруда с золотыми рыбками? Может быть, они оба вспоминали накрытую голубой дымкой зеленую долину с темными пятнами леса на дальних холмах, которую они так долго рассматривали, сидя вместе на вершине Ашеддона?
«Бедный Родни. Бедный мой Родни! – вздохнула Джоанна.
У Родни всегда такая добрая, чуть насмешливая улыбка. Он иногда говорит ей: «Бедная моя, маленькая Джоанна!» Он всегда говорит это с доброй улыбкой, которая никогда не обижает ее.
Все-таки она всегда была ему хорошей женой. Разве не так?
Она всегда в первую очередь защищала его интересы…
Стоп! Разве это на самом деле так?
В воображении у нее вновь встало умоляющее лицо Родни, его грустные глаза. От почему-то считает, что у него всегда грустные глаза.
«Откуда я мог знать, что так возненавижу конторскую работу?» – сказал он ей.
«Как ты можешь знать, что я буду счастлив?» – хмуро спросил он ее.
Родни молил ее дать ему жить так, как он хочет, то есть, быть фермером.
Родни в рыночный день часами простаивал у окна в своем офисе, глядя на скот.
Родни с видимым удовольствием разговаривал с Лесли Шерстон о содержании скота, об уходе за ним и о сохранении породы.
Родни говорил Эверил: «Если человек не имеет возможности заниматься тем, что ему по душе, то это человек лишь наполовину».