Профессиональный человек

Сага сидела на краю кровати рядом с расправленным скафандром и примеряла непрожитые жизни.

Ей неспокойно. Все в этом месте пропитано тревогой. Холодный блеск металлических стен каюты. Монотонный, почти неслышный, гул корабельных систем – это даже не звук и не вибрация, он больше походил на чистое напряжение натянутой струны, готовой порваться от легкого прикосновения. Узкая, аскетичная койка и свет – равномерно заполняющий всю комнату, не оставляющий укрытий. Умножающий на ноль иллюзию уединения.

Девушка перебирала пальцами край стерильно-белой простыни и следовала за потоком ассоциаций. Она представляла себя в тюрьме, куда ее упекут искусственные интеллекты Объединения, если поймают. Или точнее – когда поймают. А может быть, она уже в тюрьме. Пленница обстоятельств. Беглец на краю обрыва за секунду до отчаянного прыжка, на который ей каким-то чудом хватило смелости…

Простыня съежилась в ее кулаке. Она сжимала пальцы с такой силой, что сухожилия проступили под тонкой белой кожей.

Нет, слишком много пессимизма.

Сага в очередной раз прикоснулась мыслями к Спектру – и веретено из света распустилось в ее воображении. А потом новая непрожитая жизнь вымыла тревогу из разума ласковой настойчивой волной…

Ведь она никогда никуда не бежала. Время играло против нее, это правда. Но Сага все же нашла лазейку в правилах, которым много веков. Изобрела способ перехитрить корпоративные машины на их собственной территории. И теперь ей предстояла встреча с чем-то удивительным. Опыт настолько уникальный, что его ценность невозможно оценить в пределах ее продолжительности жизни и индивидуальности. Опыт, который Спектр навсегда сохранит для ее новой цивилизации.

Сага поднялась с кровати и замерла перед зеркалом, с интересом разглядывая оставшуюся улыбку на лице собственного отражения. Эта версия интереснее, но она заставляет ее мозг генерировать слишком много биохимии.

Она медленно провела рукой по коротким белым волосам, пытаясь вспомнить, в какой из вариаций, предложенных Спектром, этот жест доставлял ей больше всего удовольствия.

Любая минута сейчас для нее – возможность размяться. Привести в форму разум, скрещенный с биотехнологиями, настолько сложными, что они теперь считаются запрещенными на всех мирах, кроме ее выбранной родины – планеты под названием Призма.

Планеты, которую ей предстояло спасти.

Толчок – и гравитация исчезла. Ее ступни оторвались от пола. Рядом плавал, похожий на брошенную в омут куклу скафандр. И Сага позволила себе насладиться мгновениями невесомости, с замиранием ожидая изменений.

Прямо сейчас корабль перешел в режим тишины.

Но гравитация подсказывала историю событий. Легкий рывок маневровых двигателей – коррекция прицела. Гулкий удар и тяга в перпендикулярную сторону – выстрел гаусс-пушки.

Девушка закрыла глаза и представила исследовательское судно «Тиберия». Оглушенное и ослепленное хитрым вирусом. Проткнутое ювелирным выстрелом купленных Сагой наемников…

Оставалось лишь дождаться, пока эта воображаемая история обретет материальность.

– Говорит капитан. Корабль нейтрализован и дрейфует, – прозвучал голос по внутренней бортовой связи. – Сначала войдет моя группа. Они убедятся, что экипаж не успел разбудить фиксера, восстановят системы и залатают корпус. Если все в порядке – через полтора часа я проведу вас на борт. Как поняли?

– Хорошо. Спасибо, капитан Вальц, – улыбнулась Сага.

И сердце в ее груди снова застучало быстрее. Это хороший стук. Он предвещал скорую встречу, и новые чувства, и новые непрожитые жизни.

Виктор Скард просыпается в криокапсуле с маркировкой SA331453. Удушье, рвотный рефлекс, клаустрофобия – первая волна реакций пробуждающегося мозга. Он дергается и пытается вырваться из паутины трубок и фиксирующих лент.

А потом до него доносится голос:

– Если ты меня слышишь, подумай о красном.

Эта стандартная фраза приводит его в чувство. Он вспоминает, кто он и где. Вспоминает десятки пробуждений, начинавшихся точно так же. И понимает, что голос корабля в этот раз звучит непривычно ласково для машины.

Сейчас по трубкам, подключенным к инъекционным портам в его теле, потекут фиксерские коктейли. Корабль подстегнет его пробуждающийся разум холодной волной препаратов и расскажет, какую гребаную проблему на этот раз ему предстоит решить.

Виктор смотрит перед собой и видит в расфокусе тонкую женскую ладонь на стекле саркофага.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – говорит тот же самый голос.

Так быть не должно. Препараты не поступают, не запускается стандартный алгоритм пробуждения, а легкие начинает жечь от недостатка кислородной смеси. Задыхаясь, Виктор успевает схватить пальцами рычаги аварийной разблокировки и теряет сознание.

Интересно, сколько десятилетий или веков прошло с момента его прошлого пробуждения?

Эта мысль проносится в голове Виктора, пока он приходит в себя – и она становится береговой линией, вдоль которой плывет его сонный разум.

Ну ладно, теперь можно не волноваться.

Его разбудили в обход стандартного протокола, но он до сих пор жив. Пока длилась агония воскрешения, он не заметил на крышке саркофага критических аварийных индикаторов – значит, ключевые системы корабля не повреждены до той степени, которую можно считать опасностью.

Даже когда спишь десятилетиями, порой хочется отложить будильник и взять свои заслуженные «еще пять минуточек».

Он чувствует ткань на своей коже и давление на запястьях – его одели и, кажется, привязали к стулу. Это уже не так здорово. Хотя при ручном пробуждении, экипаж мог просто обделаться от перспективы живого общения с фиксером без присутствия ИскИна.

О, интересная мысль. ИскИн ведь и правда вырубился, раз его будили не по схеме.

Все эти размышления вместе с разливающейся по телу уверенностью в собственных мышцах ясно дают понять, что ему все же вкололи что-то из стандартных сывороток. Как заботливо.