Чтение онлайн

У Майера, успевшего разнюхать, что к чему, уже были кое-какие ответы.

– Судья имел отношение к спорам пятилетней давности о международных правах атолла Муруроа. Тогда французы здорово обожглись на своих ядерных испытаниях. Наверное, у них есть веские основания молчать.

Таким оживленным де Вилльерс не видел Дэвиса его уже несколько лет. Это дельце в Париже полностью соответствовало его темпераменту, и де Вилльерс, сегодня утром получив с клиентки оставшуюся часть суммы, уже выдал обоим помощникам их долю. Пятнадцать процентов общего гонорара в четыреста пятьдесят тысяч долларов пойдут агентству «Таднамс», выступавшему в качестве посредника, тридцать пять процентов останутся у де Вилльерса, а остальное – Дэвису и Майеру, поровну. Разница в десять процентов между долей де Вилльерса и долями его помощников помогала укрепить его положение лидера. Де Вилльерс сохранял такой принцип распределения денег во всех заказах, выполненных «Клиникой», даже если непосредственных исполнителей было всего двое.

Майер, от природы необщительный, оживлялся только тогда, когда получал возможность утолить свою страсть к хитроумной технике. Де Вилльерс не сомневался, что он потратит все деньги, заработанные в Париже, на дорогие модели радиоуправляемых самолетов, а остаток спустит на экзотических шлюх.

Дэвис поспешит в Кардифф, к очаровательной женушке, нагруженный подарками, и преподнесет ей чек на солидную сумму, которую благоверная вложит в свою фирму по оформлению жилых интерьеров. Де Вилльерс подозревал, что миссис Дэвис изменяет мужу во время его длительных «командировок», однако, сознавая, что вряд ли удастся найти другого мужчину, так же слепо боготворящего ее и такого же щедрого, она тщательно скрывает свои похождения, с благодарностью принимая деньги для латания дыр в прожорливом бюджете своего бизнеса. Миссис Дэвис с рождения была начисто лишена вкуса и осталась ханжой, несмотря на дорогостоящее обучение в Лондонской школе дизайна. Каждый заказ на оформление интерьера, полученный ею, – а многие заказы доставались в обмен за щедрое предоставление ее тела состоятельным холостякам, которые на самом деле и не собирались переделывать свой дом, – лишний раз доказывал ее потрясающее безвкусие.

Де Вилльерс опасался, что настанет день, когда Дэвис, вернувшись домой, застанет свою женушку в постели с каким-нибудь богатеньким бедолагой, квартиру которого она вознамерилась превратить в конфетку. И последствия будут самые ужасные, ибо Дэвис, будучи в ярости, относится к нормам цивилизованного общества без должного уважения.

Хотя де Вилльерсу было известно о его подельниках практически все, его собственное прошлое и настоящее оставалось для обоих запретной темой, которую они уже давно научились не трогать. Дэвис и Майер безоговорочно верили своему лидеру просто потому, что он, насколько им было известно, всегда вел себя по отношению к ним честно. Де Вилльерс же верил им, потому что не ленился быть в курсе всех их проблем и знать их возможности.

В мире измен и ударов в спину, в ремесле, которым девять из десяти предпочитают заниматься в одиночку, «Клинике» удавалось оставаться эффективной и сплоченной группой на протяжении вот уже четырех лет. И это, разумеется, в значительной степени благодаря личности де Вилльерса. Искренний и прямолинейный, он производил впечатление позитивиста, которому не свойственны рефлексии. Это определялось его характером, в отличие от характера его подручных, людей крайне агрессивных. Глубоко внутри у де Вилльерса бурлила ярость, лютая ненависть к несправедливой судьбе и отчаянная тоска по своим корням и материнской любви.

Был ли он нормальным человеком? Может ли наемный убийца быть нормальным человеком? Безусловно, нормальные люди способны совершать жестокие и даже садистские поступки, но не регулярно, не на заказ. Такие люди в повседневной жизни практически всегда выглядят грубыми, нервными или даже агрессивными. Напротив, безжалостность де Вилльерса никак не проявлялась в его обычном поведении. Он мог зверски расправиться с молодой женщиной тем способом, какой больше подходил контракту на убийство, а через считаные минуты наслаждаться банальностями в разговоре за обеденным столом и вкусом хороших блюд.

Его натура Джекила и Хайда [7] без труда сохраняла эту двойственность, никак не выказывая внутреннего недовольства. Если бы де Вилльерс когда-либо задумался над этим, он бы с чистым сердцем сказал себе, что убивал только для того, чтобы иметь средства к существованию. Он бы категорически отрицал душевную тягу к преступлениям, жгучую потребность сквитаться с судьбой.

Поскольку де Вилльерс взял за непреложное правило лично встречаться с будущими клиентами и тщательно изучать заказы, прежде чем их принимать, свободного времени у него оставалось меньше, чем у Майера и Дэвиса. В среднем он отдыхал три-четыре недели в году; отпуск неизменно посвящал охоте на редких животных, вооруженный лучшей фотоаппаратурой, какую только можно купить.

Де Вилльерс расплатился, не оставив чаевых, поскольку в счете было ясно указано: «Все услуги включены». Ему было стыдно, что он с таким удовольствием съел восхитительного омара. Остальные разошлись и, сев в такси, отправились в свои любимые злачные места. Де Вилльерс задумался об уроках, усвоенных в Париже, о заведенных здесь связях, которые могут оказаться полезны в будущем. После второй рюмки коньяка он вернулся в свою гостиницу по адресу: авеню Георга V, дом 31, и позвонил в Южную Африку, в Капскую провинцию. Ответа не последовало. Положив трубку, де Вилльерс ощутил прикосновение одиночества. Он отправился в бар, где посидел, предаваясь своему излюбленному занятию – наблюдению за людьми. Однако подопытный материал был небогатым. Два бармена-гомосексуалиста, стареющая голливудская кинозвезда со своим молчаливым мальчиком и свободный от дежурства администратор, уткнувшийся в журнал «Пари матч».

Де Вилльерс прошел через молчаливый вестибюль, увешанный замечательными гобеленами, и одарил щедрыми чаевыми портье, принесшего ему конверт на серебряном подносе. Вернувшись в свой номер, он двадцать минут занимался упражнениями, после чего, достав из мини-бара бутылку минеральной воды, лег на кровать и прочитал сообщение из «Таднамса». Ему предстояло немедленно отправиться в Эрлс-Корт и быть готовым к полету на юг Аравийского полуострова.

Замусоренный пруд обозначает северо-восточную границу безопасности для тех, кто занимается оздоровительным бегом в Центральном парке Нью-Йорка. Дальше можно углубляться только на свой страх и риск, если только ты не бедный и у тебя не черная кожа. Это правило действовало осенью 1964 года, но богатенький парень из Оклахомы понятия не имел о том, что можно и чего нельзя делать в Нижнем Гарлеме. Гостя у своей бабушки в просторных апартаментах на Парк-авеню, он согласился вывести ее гончую на вечернюю прогулку.

Минут через пять ходьбы по заросшей кустами территории между музеем и центральным озером парень нашел травянистую лужайку, спустил гончую с поводка и бросил ей резиновый мяч. Собака, для которой резвая игра на улице сделалась большой редкостью, побежала неспешной трусцой. Остановившись у мяча, она обернулась к парню, виляя хвостом и скалясь так, как умеют одни только гончие, и тут ей в шею вонзилась шестидюймовая стрела. Собака рухнула, не издав ни звука.

Парень огляделся по сторонам. В тени стояли три юнца в кожаных куртках. Один держал в руке арбалет со стальным луком, а через плечо у него была перекинута сумка из-под клюшек для гольфа.