Чтение онлайн

У регистратуры стояла старуха, в толстых очках, низкая и широкая, как старушечий комод. Старуха запрокинула круглую голову с очками, пыхтя, тянулась на цыпочках. И мирно беседовала с регистраторшей.

– А что ж Леночка, так и не принимает сегодня? – говорила она. – Как же мне быть?

– Дорошенко вместо, с четырнадцати.

– Зина, милая, вы меня только не выдавайте, но мне Людочка Дорошенко как-то не очень, я хочу Леночку.

– Барановой не будет.

– А что с Леночкой? Господи упаси, она болеет?

– Не знаю.

– А Андрейка Леночкин не болеет? Как у Андрейки сессия?

– Не знаю.

– Зиночка, девочка моя, я так за них всех волнуюсь, за Леночку и ее семью. Сердцебиение у меня ежедневно на этой почве. Леночка на меня сердится даже. Как у Андрейки с девушками сейчас, не знаете? Есть у него девушка?

– Не знаю.

– А то, мне кажется, Леночка испереживалась. Мне даже дочь говорит: тебе твоя Баранова дороже родных. А я говорю: ты не права, Галя. Ты бездарно живешь свою жизнь, только пачкаешь и не убираешь, а Леночка спасает людей день и ночь. Для меня это, можно сказать, главный святой человечек. Вот вчера я была, а Леночка такая молчаливая, такая строгая. И я сразу поняла, что что-то у нее не так. И все у меня упало, и онемело: раз Леночка не в духе, что-то случится.

– Бабуль, у меня смертельная травма, спешу, – Санек оттер бабку от окошка. – Здрасте, я у вас год назад был, с ОРЗ, Суздальцев, А. Ю. У меня острая амнезия, мне куда?

– Не знаю, – сказала регистраторша. Она была такая необщительная и опасная, как циркуль.

– А кто должен знать, женщина? – спросил грозно Санек. – Амнезия, понимаете русское слово?

– И что? Я что могу сделать?

– Найти мою карточку. И отправить меня к амнезийщику. Регистраторша удалилась вглубь.

– Нет Сибирцева карточки, – сообщила она, вернувшись через значительное время.

– Какой, блин, Сибирцев? – каркнул погрознее Санек. – Суз-даль-цев.

Регистраторша опять нырнула.

«А вдруг я правда – Сибирцев? – подумал Санек. – Мне просто кажется, по амнезии, что в паспорте запись: Суздальцев А. Ю. А на самом деле там Сибирцев Х. У., и все. Хорошая фамилия, кстати».

– Нет Суздальцева А. Ю. карточки, – сказала регистраторша.

– И чего теперь делать?

– Не знаю.

Низкая старуха решила, наконец, вмешаться.

– Какой нервный молодой человек, – сказала она регистраторше снизу и сбоку, из-за локтя Санька, – он же с испариной, и как будто его тошнит, и как бы заплакать хочет все время.

– Бабуль, – мирно сказал Санек, – если бы с тобой случилось то же, что со мной, и столько же раз за такое же время, ты бы сейчас не плакала. Ты бы уже пятый час непрерывно очень громко смеялась.

– Молодой человек, мы волнуемся за вас, и хотим вам помочь, – сказала низкая болеющая старуха, – Зиночка, давайте его без карточки отправим в 39-й кабинет.

– Идите в тридцать девятый, мужчина, – сказала регистраторша.

– На третьем этаже?

– Не знаю.

На четвертом этаже первым кабинетом был, как и положено, 41-й. На втором последним был – 24-й, наркология.

На третьем в конце коридора было очень мутное большое окно. За окном – железная крыша гаража, на ней лежали три покрышки и умывался черный кот.

Под окном была недавно крашеная батарея.

По одну сторону окна был 36-й, по другую – 35-й.

По два раза Санек стучался в оба кабинета. 36-й молчал, 35-й отвечал далеким, но крепким женским голосом:

– Нельзя.

Санек двинулся по пустынному коридору. 32-й, 31-й, 24-й, 19-й. Санек свернул за угол. Окна здесь не было, и стало совсем темно.

Вот – сидела во тьме какая-то смутная фигурка, скукоженая, на удивление маленькая.

– Я извиняюсь, – сказал, подойдя к ней, Санек, – а 39-й кабинет где, не скажете?

Оно, как оказалось, плакало. Всхлипывало и хлюпало бессловесно во тьме.

– Извиняюсь, – сказал немного похолодевший Санек и отошел. Так не любил он этого всего.

Больные запахи больницы веяли беспрепятственно тут. Узкий темный коридор, двери одинаковые. Стулья. Кажется, кто-то там, на стульях. Или что-то.

Впереди столпом ниспадал откуда-то из-под очень высокого потолка, сумеречный свет, и что-то сложное двигалось с металлическим аккуратным рокотом навстречу Саньку. Кто-то высокий что-то на чем-то вез.

В кресле на колесах.

Оно приблизилось. В серой колонне света высветилось кресло, и в нем – огромная и вся такая больная белая выпученная голова: веселый такой, потайной и глубокий, как дуло, черный глаз; белый нос как нож; и застывшая потрясенная улыбка. Голова прочно сидела на чем-то вроде большой тыквы, затянутой в пижаму. Санек отступил.

А на первом этаже тоже никого не было. Ни регистраторши. Ни даже приниженной бабки.

«Успею еще», – подумал Санек. И с облегчением вышел на солнечную улицу.

Парк трамвайный, короткий тихий переулок. Потом – троллейбусный парк, а за ним, Санек знал – церковь. Не одна из новеньких, а старая, она была всегда, когда новых еще не строили. Еще когда Санек был в детском саду, туда его приводила изредка увалистая его, жарко и потно, как детсадовская кухня, пахнущая, ныне покойная бабушка, одной рукой ловко удерживая мелкого Санька, и в тоже время двумя поддерживая трясущуюся добрую хворую Санькову прабабушку, свою мать.

«Кстати, – подумал Санек. – А чего? Вполне. И ничего такого».

А что делать. Если НЕКУДА человеку.

К храму Божьему Санек шагал спокойно, даже не стал креститься в воротах.

Тыканье щепоткой в лоб-живот-плечо ему как-то не нравилось.

В детстве не все приятно, но хотя бы все ясно: малолетнее дело – слушаться.

Сказано: перекреститься, – значит, крест. Сказано: честь отдать, когда в армии, – значит, честь. Но сейчас никто не командовал. И поэтому креститься Саньку было также неловко, как отдавать честь – без формы и головного убора.