Процесс
Шрифт:
– Придется отвечать, – сказал К. – Вот мои документы, а теперь покажите мне ваши, и первым делом ордер на арест.
– Господи ты боже мой, – сказал надзиратель. – Что ж вам, невдомек, в каком вы положении? Да еще понапрасну на нас огрызаетесь, а ведь ближе, чем мы, у вас сейчас никого на свете нет!
– Так и есть, уж поверьте, – сказал Франц и не стал подносить ко рту чашку кофе, которую держал в руке, а вместо этого посмотрел на К. долгим и, видимо, многозначительным взглядом, смысл которого остался К. непонятен. Сам того не желая, К. ввязался в обмен красноречивыми взглядами с Францем, но все-таки сразу протянул бумаги:
– Вот мои документы.
– Нам-то что до них? – воскликнул высокий надзиратель. – Напрашиваетесь на неприятности, совсем как ребенок. Чего вы добиваетесь? Думаете, ваш треклятый многомесячный процесс тут же и закончится, если вы устроите с нами, надзирателями, дискуссию об удостоверениях и ордерах на арест? Мы мелкие служащие, в удостоверениях разбираемся плохо, а по вашему делу только и должны десять часов в день приглядывать за вами да получать за это жалованье. Вот с нас и весь спрос – с чего вы взяли, что важные чины, наши начальники, станут с нами обсуждать причины ареста и личность арестованного? Ошибки тут быть не может. Наше учреждение, насколько я знаю – а знаю я только самый нижний уровень, – не ищет виноватых среди населения, а, как сказано в законе, вина притягивает его внимание и тогда оно высылает надзирателей. Таков закон. Где же тут может быть ошибка?
– Я такого закона не знаю! – сказал К.
– Тем хуже для вас, – сказал надзиратель.
– Он существует только у вас в голове, – сказал К.
Ему хотелось найти способ проникнуть в мысли надзирателя и как-нибудь вывернуть их в свою пользу или хотя бы освоиться с их ходом. Но надзиратель лишь равнодушно произнес:
– На своей шкуре испытаете.
Тут вмешался Франц:
– Смотри-ка, Виллем, он сознается, что закона не знает, и тут же заявляет, что невиновен.
– Ты совершенно прав, да только попробуй ему втолковать, – сказал второй надзиратель.
К. больше не отвечал; нельзя же, думал он, чтобы эти нижние чины – ведь они сами говорят, что ниже некуда, – сбили меня с толку своей болтовней. Они ведь и правда рассуждают о том, чего не понимают. Их уверенность – лишь от глупости. Стоит мне перемолвиться словом с тем, кто мне ровня, это прояснит неизмеримо больше, чем сколь угодно долгие беседы с этой парочкой.
Он несколько раз прошелся взад-вперед по пустому пространству комнаты и снова увидел старуху напротив, которая притащила к окну еще более дряхлого деда и стояла с ним в обнимку
– Отведите меня к вашему начальнику, – сказал он.
– Только когда он этого захочет, не раньше, – сказал надзиратель по имени Виллем и добавил:
– А теперь я вам советую отправляться в свою комнату, вести себя спокойно и ждать, какое постановление вынесут по вашему делу. Мы вам советуем не мучить себя бесполезными мыслями, а собраться: у вас впереди серьезные испытания. С нами вы повели себя не так, как мы того заслужили, пойдя вам навстречу, – вы забыли, что, в отличие от вас, мы, кем бы вы нас ни считали, сейчас свободные люди, а это немалое преимущество. Несмотря на это, мы готовы, если у вас есть деньги, принести вам скромный завтрак вон из той кофейни.
Не отвечая на это предложение, К. постоял еще немного на месте. Что, если открыть дверь в соседнюю комнату или в прихожую: вдруг эти двое не осмелятся ему помешать? Возможно, самое простое решение – предельно обострить ситуацию. Но что, если его схватят и бросят на пол? Тогда конец благосклонному отношению, которое они все же в некотором смысле к нему выказывают. Так что К. предпочел безопасный вариант – довериться естественному ходу событий, и вернулся в свою комнату, не проронив ни слова; молчали и надзиратели.
У себя он рухнул на кровать и подхватил с ночного столика румяное яблоко, которое еще вчера вечером заготовил к завтраку. Теперь оно и представляло собой весь завтрак – во всяком случае, более приятный, уверил он себя, откусив первый большой кусок, чем еда из грязной ночной забегаловки, которой он мог бы довольствоваться по милости надзирателей. К. ощутил приятную уверенность в себе; хоть он сегодня утром и не явился на службу в банк, его положение там было достаточно высоким, чтобы легко оправдаться. А и надо ли оправдываться? Он решил, что да. А если ему не поверят, что было бы неудивительно, он может привлечь в свидетели г-жу Грубах или даже стариков из дома напротив – скорее всего, они и сейчас бдят у окна.
К. не мог понять – по крайней мере когда ставил себя на место надзирателей, – почему они загнали его в комнату и оставили одного: ведь здесь у него уйма возможностей покончить с собой. Одновременно он задавался вопросом – опять-таки ставя себя на их место, – с чего бы ему так поступать. Не из-за того же, что эти двое устроились в соседней комнате и перехватили его завтрак. Убивать себя было так нелепо, что в силу этой совершенной нелепости он оказался бы к этому неспособен, даже появись у него такое желание. Если бы не очевидная умственная ограниченность надзирателей, можно было бы предположить, что и они руководствовались той же логикой, когда решили, что оставлять его в одиночестве безопасно. Теперь они могли бы, если бы пожелали, наблюдать, как он подходит к настенному шкафчику, где хранилась добрая бутылочка шнапса, и опрокидывает сперва стаканчик вместо завтрака, а за ним и второй для храбрости – на тот случай, если она ему, против ожиданий, понадобится.
Тут К. вывел из равновесия окрик из соседней комнаты, такой резкий, что его зубы лязгнули о край рюмки.
– Вас вызывает старший, – услышал он.
К. напугала именно военная, рубленая резкость окрика, на которую до этого надзиратель Франц казался ему совершенно неспособным. Самому же приказу он был рад.
– Наконец-то! – крикнул он в ответ, запер настенный шкаф и поспешил в соседнюю комнату. Но надзиратели, словно ничего иного и не ожидали, снова загнали К. в его спальню.
– Это еще что? В ночной рубашке к старшему собрались? Да он вас выпороть прикажет – и нас вместе с вами!
– Да оставьте же меня, черт возьми! – крикнул К., которого уже прижали к самому платяному шкафу. – Хватаете прямо с постели, так не ждите, что я буду в парадном костюме.
– Этим вы делу не поможете, – откликнулись надзиратели, которые всегда, когда К. кричал, принимали спокойный и даже немного грустный вид, чем смущали его и отчасти приводили в чувство.
– Смешно, этакие церемонии, – проворчал он, но все же подцепил со стула пиджак и подержал его немного на вытянутых руках, словно представляя его на суд надзирателей. Они покачали головами: