Чтение онлайн

Я нарочно сказал потом Колдобаеву, что есть предположение заменить всех здоровых офицеров и унтер-офицеров в запасных батальонах выздоравливающими ранеными, а тех отправить на фронт. Хоть и хитер наш фельдфебель, но даже в лице изменился, и его сладостно-жирный басок превратился почти в тенорок. Я был доволен. Пусть не злорадствует насчет ивановцев сибиряк и, должно быть, кулак не из последних.

Так как в роте рядовых для пополнения маршевых рот было очень мало, все занятия проводил я, или, вернее сказать, присутствовал на занятиях, которые проходили строго по расписанию. Учеба была самая немудреная: строевая подготовка, штыковой бой, стрелковая подготовка.

Командир роты поручик Светлоглазов на занятиях ни разу не был, посещал роту раз в два-три дня и то только для того, чтобы подписать какие-то бумаги, которые ему подсовывал Колдобаев. Что делал Светлоглазов, я так и не узнал, да и мало интересовался этим. На офицерских занятиях его тоже не видел.

Занятия в роте не представляли для меня особых затруднений, так как строевую подготовку я знал хорошо и штыковым боем овладел в школе достаточно основательно. Но стрелковую подготовку все еще не вполне освоил, поэтому подчитывал наставления да приглядывался, как проводят занятия унтер-офицеры. В своем деле они были настоящие мастера. Я задался целью овладеть всем не хуже их, но пока еще, конечно, не успел.

Словесность — Внутренний, Гарнизонный и Дисциплинарный уставы — я знал почти наизусть и на экзамене в батальоне получил по ним отличные отметки. Новым для меня явились занятия на ящике с песком: здесь солдаты обучались окопному делу, строили палочками окопы разных размеров, из ниток и палочек делали проволочные заграждения. Эта имитация действительности мне по неопытности очень понравилась, и я счел долгом усвоить нехитрую методику. Практические занятия в поле пока не проводились.

Офицерские занятия заключались в том, что один из офицеров делал небольшое сообщение о тактике немцев в боях за Варшаву. После этого выступали другие офицеры. Я впервые присутствовал на таких занятиях и, естественно, сам активного участия принять в них не мог.

8 декабря

В запасном батальоне я пробыл только двадцать дней.

Сегодня меня и некоторых других прапорщиков вызвал командир батальона полковник Смирнов. Тряся грязно-серой бородой, он говорил о том, что мы хорошо подготовленные офицеры, поэтому наше место на фронте. «Там, где решается судьба отечества, должны быть лучшие люди!» — восклицал он, не подозревая, что своими словами самого себя причислял не к лучшим.

Смех и грех: я попал в число лучших людей и поэтому еду на фронт. А вот директор нашей фабрики И. П. Бакулин с первых дней войны до сих пор сидит в запасном батальоне и никак не выберется в лучшие люди. Бедняга! Мне его искренне жаль. Так он сможет и всю войну провести здесь и все не будет принадлежать к числу лучших.

Выйдя от полковника, встретил Стышнева, Речникова и других знакомых прапорщиков, направлявшихся к командиру батальона. Я подождал их, так как Смирнов с нами был малоразговорчив. И правда. Они вышли через несколько минут.

Стышнев с юмором рассказывал, как полковник пенял им за то, что они плохо подготовлены и плохого поведения. «Таким офицерам, как вы, место только на фронте», — кричал он. Таким образом, и лучших, и худших — всех на фронт. В запасном же батальоне останутся Бакулины и им подобные.

Итак, второй раз в этом году меня провожают на фронт. Я просил мать не ездить на вокзал — она и так наплакалась за эти два дня, ослабела. Собирая меня в дорогу, она пекла разные пирожки, готовила белье, а по вечерам мы сидели с ней на диване и разговаривали. Я старался не касаться ни войны, ни отъезда, держаться бодро, а на сердце кошки скребли: и мать с отцом жаль, да и война идет не так, как следовало бы.

Последние поцелуи. Я утираю своим платком слезы на глазах матери. Она никак не может оторвать лица от моей груди. Обнимаю и целую ее в последний раз, выхожу не оглядываясь. Отец и брат Сергей уже сидят в санях. Отец все. время держится молодцом. Нет-нет да и скажет: «Мы, Герасимовы, помни, сынок, никогда позади не были». Я, конечно, уверяю его, что не посрамлю знатный род Герасимовых.

— Ты не смейся, — говорит отец, — я знаю: быть тебе полковником.

Едем на вокзал. Там встречаем многих общих знакомых. Наконец обнимаю отца и брата, поезд трогается. На душе грустно и тоскливо. Иду к себе в купе.

— Миша, мы тебя ждем, дернем сейчас круговую, — кричит неугомонный Аркадий Стышнев. В купе все свои: Аркадий, Гриша Малышев, Речников Иван Иванович. «Дернули» раз и два, проговорили за полночь.

В Москве долго не задерживались. Побывали в опере. Слушали «Князя Игоря» с Шевелевым, Запорожцем, Друзякиной и Карензиным, затем поехали дальше.

Москва, как показалось мне, выглядит менее воинственно, чем Иваново. Но зато здесь обилие земгусаров.

Общественные организации — Союз городов и Земгорсоюз, заботясь о больных и раненых, а также и о здоровых солдатах и офицерах на фронте, делают большое дело. Они организовали массу госпиталей с хорошим оборудованием и отличным персоналом, развернули в прифронтовой полосе тысячи питательных пунктов, бань, прачечных и т. п. Без них мы, попросту говоря, пропали бы, так как правительственные учреждения оставили армию не только без оружия, орудий и снарядов, но и без медицинской и санитарной помощи.

Однако, как это всегда бывает у нас с миллионным делом, около этих организаций обосновались целые шайки любителей погреть руки: авось что-нибудь к ним да прилипнет. Кроме того, в этих организациях околачивается огромное число разных бездельников из аристократии и толстосумов, благо работающие здесь освобождаются от военной службы. Для этих господ придумали почти военную форму, даже погоны из хитроумно завязанных серебряных шнурков. Идет этакая величественная фигура. Ну, минимум полковник. Приготовившись отдать честь, подходишь ближе, присматриваешься, а это земгусар — так метко прозвали подобных молодцов едкие языки. Даже плюнешь с досады!

И многие тысячи таких молодцов отлично устроились в Москве, в прифронтовых городах. Думаю, что их немало и в Петрограде, Киеве, да и по другим городам. А хорошо бы всех этих жеребцов собрать в роты и полки да на фронт послать. Однако на фронт едут подобные мне и Речникову.

В Минске мы сделали только пересадку и на другой день высадились на какой-то станции за Столбцами, откуда этапный комендант отправил нас дальше на крестьянских санях, Полдня потратили на то, чтобы найти штаб корпуса. Пообедали там и заночевали, а наутро на тех же крестьянских санях меня, Волкова, Речникова и Стышнева отвезли в 4-й Неманский пограничный пеший полк, стоявший в резерве в деревне Городище. Остальные поехали в другие полки.