Чтение онлайн

"Я даже не знал, где находится Советский Союз, когда Голден приехал в мой колледж, - вспоминает восьмидесятишестилетний Джозеф Роун, с которым мне довелось встретиться.
– Никто не называл меня коммунистом за решение поехать с Голденом, потому что в моем круге общения никто не знал, кого считать коммунистом. Я тоже этого не знал. А контракт подписал по двум причинам. Во-первых, Амторг предлагал месячное жалованье, которое для многих в период Депрессии превышало годовую зарплату. А во-вторых, я был молод и мне хотелось повидать мир. Я подумал, что второго шанса может и не быть".

Роун нашел меня после того, как статья обо мне появилась в одной из вашингтонских газет. При нашей встрече присутствовал и его сын, первый ребенок, родившийся на советской земле у членов американской группы.

– Как вас зовут?
– спросила я.

– Иосиф Сталин Роун, - ответил он, ожидая прочитать на моем лице изумление.

Естественно, глаза у меня чуть не вылезли на лоб.

Как выяснилось, Роун и его жена решили назвать своего сына, родившегося в 1932 году, Иосифом. А их советский переводчик (с языком у Роуна были проблемы) добавил в свидетельство о рождении второе имя - Сталин.

Четырехнедельный вояж на борту "Германии", с остановкой в Лондоне, стал увеселительной прогулкой для молодых людей. Многие из них впервые покинули сельскохозяйственный Юг и вкусили лучшей жизни. Играли в шашки, карты, танцевали. Приобщались к новому для них напитку, водке, которой было в достатке у их советских сопровождающих. Они также учили русский язык, к группе был прикреплен учитель. Впрочем, по прибытии в Ленинград их знание русского ограничивалось разве что "спасибо", "пожалуйста" и "до дна".

Роун признает, что ни ему, ни его жене, ни остальным было не до русского языка, потому что путешествие напоминало одну нескончаемую гулянку.

"Мы только что поженились, так что поездка пришлась на наш медовый месяц. Как только корабль причалил к лондонской пристани, мы побежали в город, чтобы посмотреть на исторические здания, о которых мы читали в книгах, и купить теплое нижнее белье, потому что нам сказали, что в России очень холодно, а теплого нижнего белья не найти. Лондон понравился нам тем, что мы могли заходить куда угодно. В автобусе не надо было проходить в задние ряды. Для нас, южан, которым запрещалось сидеть рядом с белыми, это было откровением. Я уже радовался тому, что уехал из Америки, хотя мы еще и не добрались до России. Никогда раньше я не мог войти в ресторан с уверенностью, что меня обслужат, как любого другого клиента".

Дискриминация по цвету кожи отсутствовала и в Советском Союзе, что произвело большое впечатление на членов группы, даже на тех, кто не интересовался коммунизмом. Некоторые из черных аграриев, включая Роуна и Саттона, вернулись в 1937 году в Соединенные Штаты, когда Советы, на начальном этапе репрессий, предложили им выбор: отказаться от американского гражданства или покинуть СССР. Не пожелав расстаться со статусом американского гражданина, они все же сожалели о том, что вернулись в страну, где царствовала сегрегация.

Но, проехав за шесть дней 1900 миль, отделявшие европейскую часть России от Ташкента, американцы поняли, что расстались не только с сегрегацией, но и с большинством благ современной цивилизации. На своих вводных лекциях мой дедушка говорил о примитивности экономики совет-ской Центральной Азии, но его слушатели представляли себе нечто похожее на маленький, затерянный в глубинке американский городок. А вместо этого попали в племенное мусульманское общество, в котором еще властвовали феодальные отношения.

На второй день своего пребывания в Ташкенте Джо Роун решил, что попал на съемочную площадку, когда перед ним внезапно возник едущий на верблюде узбек с саблей на боку. В 1931 году на улицах Ташкента автомобили встречались гораздо реже, чем верблюды.

На вокзале Ташкента группу встречали на арбах, открытых телегах, запряженных ослами. Отсутствие автомобилей удивило Роуна, хотя мой дедушка и предупреждал своих рекрутов, что и автомобили, и телефоны будут в большом дефиците. По дороге в гостиницу Роун отметил, какие низкие в городе дома. Поинтересовался у переводчика, в чем причина.

– Товарищ Роун, - ответил тот, - разве вы не знаете, что здесь часто бывают землетрясения?

Роун этого не знал, как, впрочем, и остальные, потому что мой дедушка на вводных лекциях об этом не говорил. Ведь он никогда не был в Ташкенте и, скорее всего, не подозревал, что Узбекистан расположен в сейсмоопасной зоне.

Вскоре после прибытия группы черных аграриев в Узбекистан большинство американцев направили на маленькую сельскохозяйственную станцию, расположенную в деревне Янгиюль*, в семидесяти пяти километрах от Ташкента. Здесь, в сельской местности, многие нормы жизни не менялись столетиями. Многоженство было правилом, а не исключением, подавляющее большинство женщин ходили в парандже (хотя советские законы запрещали и первое, и второе).

Моя бабушка взяла за труд убеждать женщин снять паранджу. Женщины в возрасте и все мужчины встречали ее инициативу в штыки, но молодым женщинам нравилось подставлять лица солнцу и ветру.

Лэнгстон Хьюз** путешествовал по Центральной Азии со своим другом, журналистом Артуром Кестлером. Кестлер ранее присутствовал на нескольких политических процессах (тогда еще открытых для посторонних) и уже более критически относился к советскому государству.

По мнению Хьюза, цвет кожи делал его терпимее ко всему советскому, от грязи в поездах до политических процессов. Разумеется, множество белых, как советских граждан, так и иностранцев, одобряли применение государством силы, полагая, что ради достижения великой цели хороши все средства.

Хьюз отмечал, что "в прежние времена Кестлер и я не смогли бы останавливаться в Туркестане в одном отеле, не смогли бы ехать в одном купе... Кестлер, должно быть, не понимал, почему я жалуюсь гораздо меньше, чем он, почему не стал возмущаться, когда в Бухаре горничная отказалась занести наши чемоданы в номер..."

Визит Хьюза в Янгиюль в 1932 году стал знаменательным событием для моего дедушки, который восхищался его поэзией. В далеком уголке Советской империи моим бабушке и дедушке не хватало того культурного и интеллектуального общения, к которому они привыкли в Нью-Йорке. Там не было ни библиотек, ни кинотетров, ни книжных магазинов, ни китайских ресторанов, ни джаз-оркестров. Ближайший город, Ташкент, находился в двух часах езды на поезде. При условии, что удавалось купить билет.