Про это
Шрифт:
и шуба!.. Потом у камина...
там кофе...
курят... Дело пустяшно:
ну, минут на десять... Но нужно сейчас,
пока не поздно... Похлопать может...
Сказать
надейся!.. Но чтоб теперь же...
чтоб это серьезно...Слушали, улыбаясь, именитого скомороха. Катали по столу хлебные мякиши. Слова об лоб
и в тарелку
горохом. Один расчувствовался,
вином размягший: - Поооостой...
поооостой... Очень даже и просто. Я пойду!..
Говорят, он ждет...
на мосту...
Я знаю...
Это на углу Кузнецкого моста. Пустите!
Ну-кося! По углам
зуд:
– Наззз-ю-зззюкался! Будет ныть! Поесть, попить, попить,поесть и за 66! Теорию к лешему! Нэп
практика. Налей,
нарежь ему. Футурист,
налягте-ка! Ничуть не смущаясь челюстей целостью, пошли греметь о челюсть челюстью. Шли
из артезианских прорв меж рюмкой
слова поэтических споров. В матрац,
поздоровавшись,
влезли клопы. На вещи насела столетняя пыль. А тот стоит
в перила вбит. Он ждет,
он верит:
скоро! Я снова лбом,
я снова в быт вбиваюсь слов напором. Опять
атакую и вкривь и вкось. Но странно:
слова проходят насквозь.
Необычайное
Стихает бас в комариные трельки. Подбитые воздухом, стихли тарелки. Обои,
стены
блекли...
блекли... Тонули в серых тонах офортовых. Со стенки
на город разросшийся
Беклин Москвой расставил "Остров мертвых". Давным-давно.
Подавно теперь.
И нету проще! Вон
в лодке,
скутан саваном, недвижный перевозчик. Не то моря,
не то поля их шорох тишью стерт весь. А за морями
тополя возносят в небо мертвость. Что ж
ступлю!
И сразу
тополи сорвались с мест,
пошли,
затопали. Тополи стали спокойствия мерами, ночей сторожами,
милиционерами. Расчетверившись,
белый Харон стал колоннадой почтамтских колонн.
Деваться некуда
Так с топором влезают в сон, обметят спящелобых и сразу
исчезает все, и видишь только обух. Так барабаны улиц
в сон войдут,
и сразу вспомнится, что вот тоска
и угол вон, за ним
она
виновница. Прикрывши окна ладонью угла, стекло за стеклом вытягивал с краю. Вся жизнь
на карты окон легла. Очко стекла
и я проиграю. Арап
миражей шулер
по окнам разметил нагло веселия крап. Колода стекла
торжеством яркоогним сияет нагло у ночи из лап. Как было раньше
вырасти б, стихом в окно влететь. Нет,
никни к стенной сырости. И стих
и дни не те. Морозят камни.
Дрожь могил. И редко ходят веники. Плевками,
снявши башмаки, вступаю на ступеньки. Не молкнет в сердце боль никак, кует к звену звено. Вот так,
убив,
Раскольников пришел звенеть в звонок. Гостье идет по лестнице... Ступеньки бросил
стенкою. Стараюсь в стенку вплесниться и слышу
струны тенькают. Быть может, села
вот так
невзначай она. Лишь для гостей,
для широких масс. А пальцы
сами
в пределе отчаянья ведут бесшабашье, над горем глумясь.
Друзья
А вороны гости?!
Дверье крыло раз сто по бокам коридора исхлопано. Горлань горланья,
оранья орло ко мне доплеталось пьяное допьяна. Полоса щели. Голоса еле: "Аннушка ну и румянушка!" Пироги...
Печка... Шубу...
Помогает...
С плечика... Сглушило слова уанстепным темпом, и снова слова сквозь темп уанстепа: "Что это вы так развеселились? Разве?!"
Слились... Опять полоса осветила фразу. Слова непонятны
особенно сразу. Слова так
(не то чтоб со зла): "Один тут сломал ногу, так вот веселимся, чем бог послал, танцуем себе понемногу". Да,
их голоса.
Знакомые выкрики. Застыл в узнаванье,
расплющился, нем, фразы крою по выкриков выкройке. Да
это они
они обо мне. Шелест.
Листают, наверное, ноты. "Ногу, говорите?
Вот смешно-то!" И снова
в тостах стаканы исчоканы, и сыплют стеклянные искры из щек они. И снова
пьяное:
"Ну и интересно! Так, говорите, пополам и треснул?" "Должен огорчить вас, как ни грустно, не треснул, говорят,
а только хрустнул". И снова
хлопанье двери и карканье, и снова танцы, полами исшарканные. И снова
стен раскаленные степи под ухом звенят и вздыхают в тустепе.
Только б не ты
Стою у стенки.
Я не я. Пусть бредом жизнь смололась. Но только б, только б не ея невыносимый голос! Я день,
я год обыденщине предал, я сам задыхался от этого бреда. Он жизнь дымком квартирошным выел. Звал:
решись
с этажей
в мостовые! Я бегал от зова разинутых окон, любя убегал.
Пускай однобоко, пусть лишь стихом,
лишь шагами ночными строчишь,
и становятся души строчными, и любишь стихом,
а в прозе немею. Ну вот, не могу сказать,
не умею. Но где, любимая,
где, моя милая, где
– в песке!
любви моей изменил я? Здесь
каждый звук,
чтоб признаться,
чтоб кликнуть. А только из песни - ни слова не выкинуть. Вбегу на трель,