Чтение онлайн

— Иди, Распопин… — приказал Егор Елисеевич. — Рапорт напиши.

Он понимал, что даже несобранный, болтливый Кузькин никогда не позволит себе не выйти просто так, беспричинно, не говоря уже о четком, пунктуальном Дорохове… Принесли утреннюю почту. В большинстве своем это были заявления и жалобы, совершенно обыкновенные, и Егор Елисеевич в течение нескольких минут расписал их по надлежащим адресам: проверкой подобных заявлений должна была заниматься наружная милиция. Остался последний конверт… Он был без обратного адреса, а адрес назначения был выполнен из газетных букв, наклеенных гуммиарабиком — сквозь непрочную бумагу проступила грязная желтизна. Егор Елисеевич вскрыл конверт. На аккуратно вырванном листе ученической тетради чернели буквы: «Зинаида десятая аллея двадцать шагов от угла». Первое слово начиналось с маленькой буквы. Все остальные были тщательно подобраны по размеру и аккуратно вырезаны. «Загнутыми ножницами, — отметил про себя Егор Елисеевич. — Маникюрными…» Он положил листок посередине стола и встал. «Провокация? Нелепая шутка?» И вдруг все сошлось, сложилось, замкнулось. Десятая аллея, двадцать шагов от угла — об этом знали только три человека: Дорохов, Зинаида и он, начальник уголовного розыска. Дорохов на службу не явился, Зинаида двери не открыла…

Егор Елисеевич снял трубку:

— Авто к подъезду, опергруппу — на выход!

Вызвали врача и понятых, шофер включил сирену.

Надобности в ней не было — поутру Москва была пустынна, и оперативник зло и нервно ткнул шофера в шею — что за игры, в самом деле… Двое других дремали…

На кладбище толклись нищие-завсегдатаи, приводили амуницию в рабочее состояние: чем больше грязи, расхристанности — тем обильнее жалость, богаче подаяние.

— Опросите их, — приказал Егор Елисеевич, — а ты, Барабанов, со мной…

Свернули на десятую аллею, Барабанов прошелся вдоль памятников, тронул щегольские усики:

— Трава сухая, листья тоже, а подметено только вокруг этой плиты… — наклонился, провел пальцем по шву между плитой и цоколем, показал: палец стал черным от грязи.

— Ну и что? — хмурясь спросил Егор Елисеевич, впрочем, все поняв.

— А вот я проведу по соседней, — сказал Барабанов. — Сам видишь…

Здесь пыль была совершенно сухой…

— Поднимайте плиту, — распорядился Егор Елисеевич.

Подцепили двумя ломами, сдвинули. Земля под плитой была рыхлой и свежей.

— И перемешана она, — заметил Барабанов. — Копали здесь…

Показалась пола серого макинтоша. Оперативники замерли, кто-то сказал:

— Дорохов это…

Вытащили, положили около разрытой могилы. Все молчали. Доктор проделал какие-то манипуляции и наклонился к Егору Елисеевичу:

— Асфиксия… Их закопали живыми…

— Везите… — давясь сказал Егор Елисеевич. — К нам, на Гнездниковский… Опергруппа — со мной. Пройдем пешком, это рядом…

— Куда? — спросил Барабанов.

— К Зинаиде.

Убитых погрузили в автомобиль. Егор Елисеевич увидел, как бессильно свесилась рука Дорохова, сказал, сдерживая голос:

— Похороним здесь, на этом самом месте… И памятник поставим. Вечный. С золотыми буквами.

Едва автомобиль тронулся, к разрытой могиле с воем бросилась жена Кузькина. Ее схватили за руки, она кричала на одной нескончаемой ноте, и, не выдержав, Егор Елисеевич зажал уши ладонями.

— Аля, слышишь, Аля, перестань, не надо, не поможешь ты этим, никак не поможешь, — уговаривал он. — Тяжела утрата, да ведь вырастет дочка, ты ей скажешь: отец твой за Советскую республику героем умер, понимаешь ты это?

Она слушала, подвывая, и кивала, словно со всем соглашалась, но едва Егор Елисеевич замолчал, — снова сорвалась в крик:

— Да кой мне ляд в его геройстве, если детей теперь кормить нечем, если и работу эту он терпеть не мог, зачем только не ушел слабак несчастный, чего вы мне теперь слова говорите, мне теперь не слова надобны…

— Ну правильно! — подхватил Егор Елисеевич. — Тебе теперь по утрате кормильца пенсия положена и на детей тоже, ты не сомневайся, я перед наркомом внутренних дел вопрос поставлю! — Он мигнул оперативникам, те подхватили Алевтину под руки и повели.

— Считаете, что Кузькин героем помер? — подошел Барабанов.

— Считаю — не считаю, а что я вдове сказать должен? — сверкнул глазами Егор Елисеевич. — Почему спрашиваешь?

— У Кузькина на коленях — грязь! Она штаны пропитала… Здешняя грязь, кладбищенская.

— А у Дорохова?

— Чисто. Из чего я заключаю, что приснопамятный Кузькин перед смертью на коленях стоял!

— Ну, стоял не стоял — мы с тобой того не видали, — уже менее резко возразил Егор Елисеевич. — Ладно, разберемся…

— А как? Вы же наблюдательности моей не доверяете? — с обидой спросил Барабанов.

— Доверяю. Но требуется подтверждение. И я его получу…

— От кого?.. — махнул рукой Барабанов. — От Зинаиды?

— Нет. От тех, кто их убил. Ты мне верь: я получу такое подтверждение. Не для того, чтобы в случае чего пенсию у детей Кузькина отнимать. Для психологии. Для будущего нашей профессии. Все, пошли к Зинаиде.

Дверь ее комнаты взломали в присутствии дворничихи. Зинаида лежала на неразобранной кровати с аккуратно перерезанным горлом. Опасная бритва фирмы «Золлинген» с пляшущими человечками на матовом лезвии была положена на грудь.

— А кровь где? — наивно спросил кто-то из оперативников.

— Чисто сработано… — тихо сказал Барабанов. — Я пойду опрошу жильцов, только к нулю это…

— К нулю, — кивнул Егор Елисеевич. — Обходят нас, и на прямой и на поворотах обходят…

Когда вернулись в МУР, дежурный доложил:

— Ограблен пакгауз Ярославского вокзала. Сто пудов продовольствия…

— Картошка, брюква, репа? — ровным голосом спросил Егор Елисеевич. Нервы у него начали сдавать. — Что взято? Ну?

— Сахар, мясные консервы, пшеничная мука, — смутился дежурный. — На месте происшествия добыта улика: обрывок конверта с печатью лианозовской почты. На место выехала опергруппа. Старший — Еремин.

Егор Елисеевич обреченно посмотрел на Барабанова, сказал безразличным голосом:

— Они умнее нас, Петя… Ты иди, отдохни. Через час соберемся, поговорим.

В Лианозово поехали далеко за полдень — шофер сменного автомобиля со странной фамилией Гришута никак не мог починить чихающий движок.