Чтение онлайн

Он взял фотографию и бросил. Так падает осенний лист — медленно, плавно, с достоинством смерти. Ее лицо, и вдруг — его, и вот — ничего…

…и он взлетел над перилами и устремился вниз, в бесконечный черный провал лестничного пролета, и полет этот был долгим-долгим…

И увидел себя сверху. Мертвое лицо, из уголка рта — тоненькая струйка крови.

Он поехал к Евгении Сергеевне. Тихая улочка в старом центре города, ленивые прохожие, булочная, маленькая аптека. Проехал мимо заветных дверей, огляделся — никого, слава Богу, сюда они еще не добрались. Нужно было поставить машину и идти, но им овладело… не беспокойство, нет, он это называл по другому: определенность. Ока заключалась в том, что они все же были рядом. Где? Внешних признаков не было, но «определенность» свидетельствовала…

Прямо напротив дома Евгении Сергеевны реставрировали особняк XVIII века — с антаблементом, колоннадой и окнами с венецианским разбегающимся верхом. Здесь давно уже никаких работ не велось — начали и, как водится, бросили. В ризолите по центру темнело окно, видимо, там был чердак.

«Все же добрались… — равнодушно подумал. — Ладно…». Оставил машину за углом и к особняку подошел с противоположной стороны. Дверь — по центру, «парадная» была закрыта наглухо, но это только казалось. Нажал плечом, что-то щелкнуло, дверь поползла, он вошел. Лестница с остатками былой красоты — точеные балясины из мрамора, все разбитые и разломанные, мраморные же перила, от которых осталось одно предположение, грустное зрелище…

С площадки последнего марша разбегались в три стороны анфилады — разоренный мир, стертый со списка бытия безжалостной пролетарской рукой. Впрочем, он догадывался, что пресловутых «пролетариев» в продолжающемся погромном деле было не так уж и много. Человек, умеющий работать руками, практически никогда не позволяет себе ломать и уничтожать, сделанное другими. Иное дело — руководители этих самых пролетариев. Вот уж они воистину никогда и ничего не умели — разве что деньги считать. Эти любили ломать и крушить, и понятие «потока» и «разграбления» было для них сущностным…

Люк на чердак зиял чернотой; Сергей поискал глазами — лестницы не было, ее, наверное, прятали от хулиганистых подростков. Что ж, придется «распрыгиваться» — он стал подпрыгивать: раз, другой, третий… С каждым прыжком тело взлетало все выше и выше и выше — даже мотивчик возник как бы сам собой, наконец он влетел в люк, да так высоко, что задержаться руками уже не составляло никакого труда.

Закрыл люк и осмотрелся. Прямо перед ним светлело окно ризолита, неподалеку был установлен на треноге электронно-оптический прибор, на кронштейне висели наушники. Подошел, нажал кнопку, загорелся красноватый огонек; приник к окуляру и надел наушники. Там, в квартире Евгении Сергеевны о чем-то жарко спорили. Вернее, это Таня нервничала и вспыхивала, Евгения же Сергеевна — та, напротив, оставалась холодной и невозмутимой.

— Вы должны, должны мне сказать! — горячилась Таня. — Я знаю, я чувствую: у Сергея есть какая-то тайна! Он так изменился с тех пор, как мы расстались! Я едва узна ю его! И лицо… Он похож, понимаете — похож! Я видела это лицо, я только не могу вспомнить, но это страшное воспоминание… Объясните, прошу вас!

— Милая девочка, — спокойно лилось в ответ. — Для меня давно… очень давно закончились страсти, нервы, предположения… Мир ведь на самом деле — открытая книга. Настанет чае — и вы все поймете.

— Когда умру… — съязвила Таня, но Евгения Сергеевна осталась невозмутимой, ни один мускул не дрогнул: — Может быть, — произнесла она так, что Тане послышалось: не сомневайся, милая…

Послышался шум со стороны люка, молниеносно, как рысь, Сергей подскочил к нему — в тот самый момент, когда поднялась крышка и просунулась «авоська» с кефиром и батоном. Потом появился человек с круглым добродушным лицом, в очках, он стоял на невесть откуда взявшейся лестнице. Положив «авоську» на край отверстия, незнакомец взобрался, прикряхтывая, на чердак и получил удар в голову.

Он свалился, не успев понять, что произошло, Сергей оттащил его в угол, под крышу. И тут же появился второй. Когда он поднялся с четверенек и начал отряхиваться — в спину ему уперлось дуло.

— Руки за голову, — тихо сказал Сергей.

Этот был разумным и команду выполнил добросовестно.

— К стене, — приказал Сергей. — Руки на стеку, шире! Обопрись! Шаг назад! Ноги широко! Еще шире! Молодец…

Обыскал — оружия не было, в удостоверении стандартная закись: «Соболев Дмитрий Иванович состоят на службе в КГБ СССР в должности сотрудника». Значки и компостеры, обозначавшие право прохода в определенные здания, объяснили Сергею все.

— Шестнадцатый отдел ПГУ? Советую отвечать.

— Я не имею права, товарищ…

— Я должен угрожать? Бить?

— Хорошо. Вы правы. Что вам нужно?

— Задание?

— Установить прибор. Наблюдать. Слушать. Мое дело — техническое обеспечение операции. Остальное — его… — он увидел силуэт под крышей. — Вы… убили его?

— Нет. Тебе тоже придется отдохнуть, — он нанес Удар.

Потом оборвал свисавший из-за балки электропровод в матерчатой старинной оплетке, подтащил технаря к оперативнику и тщательно связал каждого, а потом и друг с другом. Прибор со всего маха долбанул об кирпичную основу трубы-дымохода. Наверное, лет сто пятьдесят тому назад эта труба шла к малахитовому камину, и золотели на этом камине часы: Семенова танцевала с бубном в руках…

Вошел в прихожую, Таня стояла у зеркала, спиной к своему отражению и потрясенно молчала.

— Что-нибудь случилось? — Он взял ее за руку: — Нужно идти.

— Куда?.. — с тоской спросила она, не отнимая руки.

— Они явятся не позднее чем через час. Идем.

— А… Евгения Сергеевна? Она только что была и вот… — в глазах Тани был испуг.

— Не бойся. Евгении Сергеевне ничего не грозит. Она ушла.

— Ку… Куда? Ты так говоришь… Я боюсь.

— Она ушла, идем.

— Но… ее квартира? Они же будут искать!

— Они ничего не найдут.

Он смотрел не мигая, странно смотрел, и под воздействием его взгляда она обернулась, и сдавленный крик вырвался у нее. В это трудно было поверить: ободранные стены, черный от копоти потолок, истлевшие лаги — все, что осталось от полов. Мерзость запустения…

— Нет… — с ужасом сказала Таня. — Нет…

— Они придут в никуда. Это так и должно быть с ними — в конце концов.