Приведен в исполнение... [Повести]
Шрифт:
Подали суп, я ел клецки и вспоминал Гауфа, немецкого сказочника, там у него кто-то ел гамбургский суп с красными клецками. Эти, впрочем, были белью… Сны далекого детства, и Думал ли я когда-нибудь, что судьба приведет меня в мою организацию, а потом и в МВД в качестве стража служебной нравственности?
К чему это все… Полковником мне не Стать — должность не позволяет. Возраст критический, куда и зачем я лезу? Дело — табак, перспектива — ноль. Мальчик Игорь влюбился, натерпелся, разочаровался и… суицид. Самоубийство по-русски. Дурак. Пошлятина. И эта его мама — пожила кокетка, и я — стареющий флиртовальщик и болван…
— Мне пришла в голову одна идея… Благодарю за прекрасный вечер, но мы должны идти…
В ее глазах вспыхнула надежда:
— Я позвоню завтра?
— В конце рабочего дня.
Боже, какая скука, какая невыразимая тоска… Она улыбается, словно десятиклассница:
— Спасибо, Юра. Вы позволите так себя называть?
— Да. Д-да, конечно…
— Тогда я — просто Зина.
Только этого мне и не хватало.
— Конечно… Зина. Я провожу Вас до такси или до метро.
— Может быть… выпьем кофе? У меня как раз голландский, вкусен до одурения.
— Огромное спасибо, но — в другой раз. Идея требует моего немедленного присутствия на службе.
Ее глаза гаснут, словно свет умирающего дня, и мне становится Грустно и немного стыдно. Зачем? И что я вообразил? От чего собираюсь спастись? Дурак, ей-богу… Но уже поздно. Она сухо жмет руку:
— Провожать не нужно, мне недалеко.
И уходит, гордо — вскинув голову. Хороша, черт возьми… Только шея коротковата… Или нет, ошибся. Лебединая. Ну и в самом деле — дурак…
В счастье всегда горечь… Какая сладость в жизни сей земной печали не причастна…
Мои усилия оказались напрасными. Джон постанывает рядом, словно собака, которой отдавили лапу. Бедный Джон…
И три сна — всегда одни и те же: степью летит вертолет, и человек в проеме с тяжелой двустволкой в руках… Или нет — у него «АКМ», Калашников-модерн, он вьщеливает стаю волков внизу — где им против вертолета… Ниже, ниже, выстрелы опрокидывают зверей, рвут на куски, они рычат в предсмертной муке и замирают, на желтой траве — серые комочки бывшей жизни…
Но один — он смотрит, Смотрит и не умирает… Он смотрит на меня.
Человек с автоматом в проеме вертолета — это я…
Просыпаюсь. Ведут длинным коридором, впереди — льдина, припорошенная легким снежком, и меня ведут, ведут, и тяжелая палка в руке, дубина оттягивает мне руку, и белые комочки на льдине — тюлени-бельки поднимают головы и смотрят на нас, а мы все, бригада охотников, — бьем их изо всех сил, и они застывают бессильно и безмолвно…
Мех, какой великолепный, мягкий у них мех…
Коридор кончается, бестеневые лампы мертво высвечивают белое детское лицо, это, Кажется, девочка, Господи, да ведь она ни в чем не виновата…
И рядом еще один стол, каталка, точнее, с нее перекладывают другую девочку, у нее закатившиеся глаза, синие белки словно вечерний свет за окном…
— Внимание… — Голос как по радиосвязи: верещащий, ненатуральный. — Начинаем…
Начинаем… Что, с кем и зачем, зачем…
Начинаем… О, Господи…
И вдруг словно прорыв в облаках, краешек синевы так раздражительно, невсамделишно свеж и ярок…
Я заканчивал дежурство, обыкновенное, бессмысленное и пустое — как всегда. Какие-то люди с визгливыми голосами, и слово «дай», и «вы должны» — чаще всего. Будто и нет других слов в угасающем языке умирающей страны.
Женщина, перевязанная пуховым платком крест-на-крест (из фильма о гражданской войне), кричит ртом и всхлипывает — избила соседка за преждевременно выключенный чайник.
Страдающий алкоголик с синим, вывалившимся до груди языком — неужели у человека такой длинный, такой неприятный язык? — просит «полстакана за любые деньги». Денег у него нет, и слова он произносит просто так.
Голова идет кругом, сквозь туман прорываемся телефонный звонок.
— Зотов, послушай. — Это Темушкин, дежурный.
— 32-е, помдежурного Зотов.
В трубке слышно тяжелое дыхание, старушечий голос робко произносит:
— Милиция, что ль?
— Милиция, что вам нужно?
— Сегодня в два чада на Ваганьковском — 21-я аллея, 3-й ряд — похоронили девочку. Поинтересуйтесь.
— Как ваша фамилия?
— Без надобности. Поинтересуйтесь.
— Как фамилия умершей? От чего она скончалась?
— Сам, сам, милый, все сам, до свидания тебе, сынок… — Но мне почему-то показалось, что старушка… усмехнулась. И кажется мне: вижу, как ползет эта усмешка по ее высохшим, бесцветным губам…
Доложил Темушкину, он широко зевнул:
— Девочка, говоришь? Жаль девочку…
— Мне ехать? Или зам по розыску доложить?
— Не ехать. Не докладывать. Успокоиться. Багрицкого читал? Романтика уволена за выслугою лет, так-то вот…
Темушкин любит изначальную советскую поэзию. Он длинный, нескладный, небритый и хриплый. Я дежурю с ним всегда. Он ничему не учит. «Среднюю спецшколу милиции закончил? Ну и славно…»
Пытаюсь спорить:
— Товарищ капитан, но ведь звонок странный.
— Так точно, у нас вся жизнь странная. Того нет. Сего. Начуправления — дурак. И начглавка — дурак. И начотделения — ума палата. В мясном — мяса нет. В рыбном — рыбы. Депутаты болеют поносом все подряд. Что еще? А, девочка умерла? А шарик все летит…