Пришельцы
Шрифт:
Вообще-то разобраться – почти здоров. Наполеоном себе не кажусь, твердо знаю, что я – Тимофей Трофимович Алейский, парашютист из авиалесоохраны, живу в селе Покровском, имею жену Ольгу и двух девок, Наташку и Олеську. Одной пять, другой четыре года… Сам родился в семидесятом году, третьего декабря, кончил десятилетку, отслужил в рязанской воздушно-десантной дивизии, пятьдесят семь прыжков сделал…
Да с мозгами-то все в порядке! Никаких сдвигов! «Мороз и солнце, день чудесный!
Еще ты дремлешь, друг прелестный. Пора, красавица, проснись!..» Это Пушкин.
Семью девять – шестьдесят три. Площадь круга – два пи эр в квадрате. Брат Колька – тракторист, пьет, паразит. Сестра на Украину уехала с мужем и теперь за рубежом оказалась, за границей – ни слуху, ни духу. Живая ли?..
Однако в следующий момент взлетевшая было душа снова оборвалась в пропасть, будто при первом прыжке с аэростата: мужичков-то зеленых видел! В скафандрах бегали… Это труба! Как живые перед глазами стоят. Маленькие, с метр, передвигаются странно, как инвалиды, с раскачкой. Не приснилось же! Видел. А если пришельцев начал видеть – кранты, затягивай кильванты, приехали. Был приступ…
Неожиданно темный большой квадрат на стене вспыхнул голубым и засветился – да телевизор же! Вот пошли титры… Да это же фильм «Белое солнце пустыни»! Ничего сервис. Должно быть, чтоб больные нервы успокаивали.
Федор Сухов шел с чайником по пескам, с бархана на бархан. Сейчас Абдуллу найдет, закопанного по горло, водой нацоит… Все помни)!
– Тим? Тимошка? – вдруг послышался за спиной слабый голос, заставивший вздрогнуть. Спина заледенела – будто с того света говорят. Не оборачиваться! Не реагировать! Пусть хоть черти лохматые выползут!
– Тимофей, мы где вчера так надрались? Что-то забыл… Кто раскошелился-то?
Фу, блин! Да это же Лобан очнулся! Тимоха резко обернулся – старшой боялся тряхнуть головой, лишь глазами хлопал, как кукла.
– Дай водички, Тима…
– Где я возьму? – проворчал Тимофей. – Водички ему…
– Сходи на колодец… Холодненькой…
– Разбежался!.. Башку-то свою подыми, посмотри, где мы.
– А где мы? В вытрезвителе, что ли?
– Ага! – зловредно протянул он. – В вытрезвителе! Хмелеуборочная подобрала!
– Тебя-то за что?
– Балда, в самолете мы! Летим!
Лобан помолчал, помыслил, предположил:
– Не помню… Меня что, пьяного погрузили? И Дитятев согласился?.. Придется фуфырь поставить…
– Поставишь. Вставай, погляди кругом. Самолет-то не наш. Санборт пригнали, импортный. С телевизором вон.
– А я думаю, что там горит на стене… Куда это нас?
– В дурдом, куда, – слегка взвинченный тон в общении среди десантуры считался хорошим тоном, ребятишки-то все крутоватые…
Тимоха чувствовал себя уже хозяином положения, эдаким «старожилом» в брюхе урчащего, как холодильник, аппарата. Успел кое-что обдумать, понять…
– Слышь, Тим, – Лобан с трудом сел. – В самом деле, куда летим-то?
– Сказал же, в психбольницу. Куда еще нас?
– Кончай балдеть… Почему?
– Потому что ты – дурак. Напился до чертиков.
Старшой только простонал, попробовал собраться с мыслями – не вышло. Матюгнулся обреченно.
– Тебя сопровождать послали?
– Ну! До Москвы!
– Теперь из летной книжки талоны выстригут, – отчаянно проговорил Лобан. – А мне до пенсии – три года…
– Жрать меньше надо было! – подзадорил Тимоха.
– Слышь, Тимоха, – воющим каким-то, волчьим голосом протянул старшой. – Я ведь и правда чертиков видел. Будто повесился на сосну, а подо мной бегают. Зеленые…
Тимофей незаметно и облегченно перевел дух: значит, не один видел! Вдвоем уже легче, можно биться спиной к спине…
– Рожки-то были? Хвосты?
– Не-а… На них одежа… Как у нас защита. И будто вместо касок гермошлемы.
Рожи мерзкие, зеленые…
– Во-во! Белая горячка! – определил Тимоха.
– За чей счет самолет-то наняли? – вдруг спохватился Лобан. – Мне же за такое лечение за всю жизнь не рассчитаться. В Москву! Ничего так… Мог бы в Петрозаводске спокойно подшиться. Или закодироваться. За каким фигом в Москву, Тим?
– Давай поднимать остальных! – распорядился тот. – Хватит дрыхнуть.
– Кого – остальных? – с опаской и не сразу спросил старшой.
– Десантуру. Ты оглядись, оглядись. Вся группа с тобой.
Лобан сполз с кресла, механично переставляя ноги, поплелся по салону. Глазел с любопытством и страхом, как на покойников, и врубался трудно, со скрипом в мозгах.
– Тимоха… А мы все – живые? Или… того?
– Пока я мыслю – я живу! – вспомнил тот. – Великие так говорили. Все. Ничего не мыслю, – признался старшой. – Ладно, меня на психу. Ну еще Азария… Молодняк-то куда? Зачем? Пашка только женился, в рот не берет… Почему, Тимошка? Ну, ты же всегда по трезвяку! Ты-то все помнишь!
– Однозначно, в дурдом! – Тимофей потряс тяжелую богатырскую тушу Азария – бесполезно. Запечатал ему ладонями рот и нос.
– Зачем?..
– Затем, что все тут чертиков видели, маленьких и зелененьких! Вот разбудим и спросим. Буди!
Старшой, как обычно в таких случаях, почувствовал острое желание действовать и руководить.
– Подъем! – заорал он и стащил на пол сначала Шуру, потом Игоря. Растряс, растолкал, полусонных поставил на ноги. Наконец, заворочался и замычал Азарий, лишенный кислорода, разлепил глаза. Молодожен Пашка от суеты и голосов проснулся сам, сел, принюхался и вдруг сказал совершенно трезвым, нудноватым голосом: