Прикосновение
Шрифт:
— Нам ничего не надо, — отрезал Урузмаг, и его добродушия как не бывало: — Не нищие. Кое-что у нас есть. А чего нет — приобретем. И мы дорогу на базар знаем.
Хозяин вытянулся, упер руки в бока, изучающе окинул взглядом дядю, произнес, чеканя слова:
— Спекулянтов хочешь обогащать? Советую пореже бывать на базаре. Мы и спекулянтов, и тех, кто у них покупает, в одну каталажку сгребаем… Попадешься мне — не взыщи.
— Не попадусь! — засмеялся Урузмаг. — Ты завтра будешь далеко от города…
Хозяин дома аж вздрогнул от такой наглости, рука его непроизвольно потянулась к кобуре. Дядя забеспокоился, съежился. Но тот вовремя спохватился, в сердцах рубанул воздух рукой:
— Завтра же чтоб все оформил. Не сделаешь за день — катись! Раздумаю тебе продавать. Понял? Я бы и сейчас отказал, да слово тебе дал и мальчонку жаль: вон как ему здесь понравилось. — И уже с порога обернулся к Руслану: — Здесь у каждого свое заведение, без которого не обойтись. То, что ближе к обрыву, будет твоим. Как новое станешь копать — бери вправо. Вправо, слышишь? Влево — провалишься. Да к реке близко не ставь кабину: не разрешается — антисанитария! — он кивнул на кучу барахла: — А это на помойку, выбрось. С чем в город приехал — с тем и уеду!
Дядя молчал до тех пор, пока не затих скрип лесенки и не заглохли шаги кованых сапог где-то в глубине первого этажа.
— Попадись в руки такого — худо будет, — вздохнул дядя. — Его из милиции в пожарные определили, а ему скучно. — И, подсев к барахлу, он начал перебирать вещи одну за другой, раскладывая их на две кучи…
…И началась жизнь Руслана в городе. С месяц они устраивались. Потом Урузмаг поехал за семьей, строго-настрого предупредив племянника, чтобы он ни под каким предлогом не покидал дома. Он звал и его с собой в аул, но Руслан наотрез отказался от поездки.
Руслан лежал в комнате или сидел на подоконнике. Иногда на веранде слышались шаги. Он уже угадывал, кому они принадлежали. В однокомнатной квартире жили три подружки — работницы швейной фабрики. Каждой из них было лет за пятьдесят, но семьей ни одна из них не обзавелась. Двое — Клава и Вера — были казачки из Архонской. К ним часто наведывались родственники. Все свои выходные дни они проводили в станице. Приезжали с полными кошелками, и тогда примус весело шипел на веранде, разносился запах яичницы на сале. Они и Руслана пытались угощать. Но он отказывался. Они часто заглядывали к нему. Подозревая, что он голодает, они для переговоров с ним выталкивали подружку — Асият. Она стучалась в дверь и спрашивала по-осетински, не хочет ли он есть, и, когда Руслан отнекивался, огорченно вздыхала.
Жили они коммуной, в складчину. Львиная доля их зарплаты уходила горбуну за квартиру. Но они не унывали, ожидая скорого переселения в общежитие, стены которого были возведены, и работы оставалось на полгода. Узнав от горбуна, что Руслан племянник Урузмага и квартира, которую он занимал, куплена за большую сумму, подружки перестали надоедать, решив, что деньги у него водятся и он не живет впроголодь. Руслану было приятно слышать их смех, который вечерами то и дело разносился из их комнатушки по всему дому. Слыша его, он невольно вспоминал комбинат, барак, девушек и ребят… Как к казачкам попала Асият, для него было загадкой, но относились они к ней, как к близкой и любимой подруге, и приезжавшие из Архонской гости тоже все ее знали и обращались к ней, как к своей… К Асият из родственников никто не наведывался, и она сама ни разу не уезжала в горы Дигории, откуда она была родом, судя по говору. Здесь была какая-то тайна. Асият часто грустила, и это еще больше утверждало Руслана в его догадке.
В двухкомнатной квартире жил горбун — владелец второго этажа. В отличие от многих горбунов он был большого роста, не стеснялся своего уродства, утверждая, что до тридцати лет у него не было горба, а вырос он у него из-за болезни с замысловатым названием. Вырос за полгода, и вот теперь не избавиться от него до самой смерти. И еще он рассказал, что жена стала стыдиться мужа, и он выгнал ее, а вернее сказать, поехали они к ее родным и он там ее оставил, сказав, чтоб она не возвращалась домой до тех пор, пока не перестанет морщиться при виде мужа. Жена, видимо, до сих пор не могла перебороть себя. И понять ее было нетрудно, потому что горбатый великан со свирепыми и наглыми глазами производил тяжкое впечатление.
На второй день после вселения в новый дом Руслан был разбужен криком. Из-за стены доносились три голоса. Кто-то требовал немедленной платы за жилье. Он кричал, что мог бы продать комнату, но не продает из жалости к своим жильцам. Но они обнаглели и не платят пятый месяц. Женщина с нежным голоском оправдывалась, обещая заплатить, как только муж получит деньги. И говорила, что сама скоро начнет работать на швейной фабрике. Асият, Вера и Клава обещают устроить ее, она уже бывает в цехе, все ее там знают, но пока нет места. Но будет же оно когда-нибудь!
— Мне не надо когда-нибудь, — ревел домовладелец. — Мне платите сейчас, а не то выметайтесь из дома! Комната пустовать не будет! Многие ищут жилье!
— Да нет у нас денег! — уверяла женщина.
— Нет? — кричал он. — А мужу покупать сапожки с застежками можешь?!
— Ну, купила, чего ж тут теперь? — раздался мужской голос. — Сказали — оплатим, значит, оплатим… — Хотя он старался говорить жестко, по тону слышно было, что растерян. В ответ на очередной взрыв ругательств горбуна он вдруг просительно залепетал: — Ну, брось ты, Петр. Видишь же, нет грошей, чего еще?
В ответ громко хлопнула дверь.
Через несколько минут в дверь Руслана постучались. Невысокая молодая женщина вошла, с любопытством поглядела на него, весело спросила:
— Вы все слышали?
Руслан не стал отнекиваться.
— Вы это еще не раз услышите, — предупредила она, и ему показалось, что женщина даже подморгнула, чего вроде бы никак нельзя было ожидать от замужней женщины. Да и женой-то ее трудно было представить, такой она была юной и хрупкой. И все ее действия шли, это чувствовалось, от ее жизнерадостности и чистоты. И просьбу свою она высказала так, будто уверена была, что в этом ничего нет особенного — взять и попросить взаймы у человека незнакомого, которого видишь впервые. — Выручайте, — сказала она: — Я своему Геннадию такие краги отхватила! Теперь он как дипломат!
Он невольно глянул на ее платьице. Было оно аккуратное, как и все на ней, но отвороты выдавали солидный возраст одежды. Она поймала его взгляд и съежилась, но тут же выпрямилась и махнула рукой:
— Я скоро начну работать и принаряжусь. А сейчас и это сойдет. Так даете вы мне взаймы до получки? — И заулыбалась: — На хлеб и на крупу. Мне мать маслица прислала, теперь на недельку хватит…
Он вытащил все, что у него осталось. Она взяла деньги, пересчитала их, разделила поровну и заявила: