Чтение онлайн

— Ох, как же быть-то, птичка-то моя с самого утра совсем ничего не ест. Нахохлилась, стала как шарик от пинг-понга, явно какая-то хворь на неё напала.

— Если птица нахохлилась, пиши пропало. Вот и мой птенчик тоже хохлился, хохлился да и подох, — ответил Коно.

— Значит, и моя подохнет?

— А она гадит? Говорят, нехорошо, когда запор.

— Да не знаю я, было у неё что или нет.

— А ты присмотрись получше. И пощупай возле заднего прохода, если у неё запор, там должно быть затвердение.

— Ох, вот беда-то, как пить дать, подохнет. Совсем плоха. Если она помрёт, мне тоже конец, это уж точно.

— Ты сначала проверь, не запор ли у неё, — рассердился Коно.

— Да не понимаю я! Подохнет, это уж точно. У меня предчувствие. Дурное предчувствие!

Голос Оты задрожал, в нём звучало отчаяние. Ещё немного и он зарыдает. Так-то он человек жизнерадостный, даже слишком, но чуть что — сразу в слёзы, почему и стал мишенью для насмешек.

— Ну вот, сейчас заревёт, — сказал кто-то, и точно — Ота тут же разразился рыданиями. Послышались смешки. Тамэдзиро немедленно зарыдал тоже, передразнивая Оту.

— Я её пихаю, а она хоть бы что, не шевельнётся даже. Не иначе подыхает! Всё, ей конец. И мне тоже.

— И мне то-о-о-же! — кривлялся Тамэдзиро.

— A-а, подохнет, как пить дать подохнет, — голосил Ота. — И ты подохнешь. Все мы тут подохнем.

Тут где-то в самом конце коридора Катакири начал громко читать сутру. Его голос, заполняющий пространство и время, всегда начинает звучать произвольно и произвольно же обрывается. Иногда его хватает всего на минуту, иногда он не смолкает в течение двух часов, пока не осипнет.

При звуке этого голоса, такого строгого и внушительного, перед глазами сразу возникает лицо Катакири. Тяжёлый, выступающий вперёд подбородок, массивный нависший лоб. Раз уж он начал читать сутру, остановить его невозможно. Однажды какой-то неопытный надзиратель-новичок начал было его бранить. Катакири тут же послушно умолк, но не прошло и часа, как он стал буянить у себя в камере. Разделся догола, громко скрежеща зубами, разбил окно, осколками стекла исполосовал себе кожу на всём теле и стал истекать кровью — будто его окатили красной краской. Именно после этого случая все окна в нулевой зоне и затянули изнутри металлической сеткой. И молчаливо признали за ним право читать сутру.

Когда слушаешь сутру, всё тело пронизывает жгучая боль и наваливается смертельная усталость, как будто тебя только что отстегали кожаной плёткой. Начинаешь понимать, что сам-то ты неспособен на столь страстную, размягчающую плоть молитву, и мысль о собственной неполноценности приводит в отчаяние.

Такэо закрыл окно и сел за свой импровизированный стол. На нём всё ещё лежала открытая книга «Место человека в природе», он начал читать и невольно втянулся. Ни в чём невозможно докопаться до первопричины. Это относится и к происхождению человека. За последние два миллиона лет на этой планете, которую называют Земля, не произошло ничего нового, кроме возникновения на ней человека. Ни человека, ни всего с ним связанного не существовало на протяжении долгих веков развития Земли. Например, те же наказания — звери их не знали. Именно человек изобрёл уголовное право, придумал тюрьмы и виселицы. Каторга, смертная казнь — реальность именно человеческого существования. Раньше ничего подобного на Земле не было.

— Я тоже заключённый нового образца, на Земле ещё таких не было, — сказал Такэо, не сознавая, что думает вслух. Его оторвал от чтения звук шагов, надвигающийся откуда-то издалека.

Заключённые привыкли к звукам шагов и не обращают на них внимания. Конечно, они безошибочно различают шаги идущих с обходом надзирателей, но и к ним относятся как к чему-то обыденному. Разумеется, обход волнует всех, этого нельзя отрицать, но никто же не станет к нему готовиться. Других шагов, как правило, просто не замечают. Это и естественно: ведь по коридорам постоянно кто-то передвигается: одних заключённых выводят на прогулку, других на свидание, третьих на спортплощадку, четвёртых ведут в медпункт, пятых в баню, кого-то переводят из одной камеры в другую.

Но слух заключённых необычайно чутко реагирует на шаги необычные, отличные от тех, которые они слышат каждый день. Шаги врача, прибежавшего ночью, чтобы сделать укол внезапно разбушевавшемуся больному, шаги стажёра-юриста, проходящего в тюрьме практику, шаги американских студентов, получивших особое разрешение на осмотр тюрьмы, — к таким шагам заключённый прислушивается внимательно, прильнув к вентиляционной щели, расположенной над кормушкой. Есть ещё одни визитёры, которые привлекают к себе чрезвычайное внимание.

Обычно они приходят группой в семь или восемь человек: начальник службы безопасности и надзиратели из отделения особой охраны. Их появление, окружённое атмосферой какой-то особой торжественности, означает, что на это утро назначена казнь. Если же без лишнего шума приходит начальник воспитательной службы или, скажем, начальник зоны в сопровождении одного или двух надзирателей, это значит, что казнь состоится завтра, просто тюремное начальство сочло возможным сделать уведомление накануне, полагая, что это никак не повредит безопасности и порядку. Но сейчас по звуку шагов трудно было прийти к какому-то определённому выводу.

Прислушавшись, Такэо решил, что идут трое. Словно нарочно ступая не в ногу, они продвигались по специальному, приглушавшему звуки напольному покрытию, их уверенная (при том, что они старались идти бесшумно) поступь не оставляла места для сомнений. Очевидно, сбылось его ночное предчувствие. Впереди шагает грузный, с явным трудом несущий своё тяжёлое тело маленький человек — начальник воспитательной службы. Он монах секты Синсю, на его круглом лице, к которому совсем не подходит форменная фуражка, всегда играет добродушная улыбка.

— Ну, Такэо Кусумото, тебя вызывают к начальнику.

— Что, сегодня за мной?

— Мне ничего не известно. Велено привести к начальнику.

Когда они удалятся на значительное расстояние от его одиночной камеры, Такэо спросит ещё раз:

— Скажите же, прошу вас. Что, действительно уже?

Начальник воспитательного отдела слегка кивнёт. Потом, словно желая свести на нет значение собственного жеста, решительно сорвёт с головы фуражку и начнёт утирать пот. От его бритой блестящей головы поднимется пар. Этому добропорядочному, но малодушному монаху невыносимо видеть страх в глазах заключённых. Тем более что причиной этого страха является он сам. И он снова и снова станет отирать пот. Потом испариной покроется всё его тело, дыхание станет прерывистым, и он то и дело будет сбиваться с шага. А всё потому, что ему предстоит выполнить самую ненавистную свою обязанность.