Чтение онлайн

Дом, в котором Женя и Света снимали комнату, был похож на пятиэтажный колодец, внутрь которого можно было попасть только через прямоугольный проём, который почему-то называют аркой. Ребята жили на третьем этаже, и летом в их комнату иногда попадал солнечный свет, но это было очень редко, и было непонятно, как можно годами жить в таком доме, но, верно, ко всему привычен советский человек.

Вот тогда, ещё в начале Суворовского проспекта, я и спросил его:

— Алексеич, — сказал я, неожиданно и впервые назвав его так.

— Алексеич, — сказал я, — ты всё мучаешь себя вопросом, о чём бы тебе написать, а почему бы не об отце, почему не о матери? Ты ведь их знаешь, историю своего отца знаешь, это его отлучение от завода… Верно, это уже получится «о чём», а не просто «что». Это уж не этюды уже будут, а рассказ, а? Что скажешь?

Он прервал вечную свою мелодию, посмотрел на меня сбоку и внимательно, что-то пытаясь сообразить, даже сказать собрался вроде, но вдруг отвернулся и замычал опять своё… Мысли его изменили свой ход, пошли по другому пути, и через какое-то время он сказал:

— Там, знаешь, «почтовый ящик», секретно… Откуда я знаю, что там случилось… Знаю, что что-то в Москве произошло, но знаю и то, что заказ важный какой-то освоили на заводе. Это при нём ещё. А потом и новому директору — Охотникову — за заказ тот орден дали, а главному инженеру и главному конструктору — госпремию. А ему — ничего. А что там в действительности было, того не знаю. В общем, чего не знаю, того не знаю, и сказать того не могу.

— А ты подумай и придумай, что случиться могло. Ты о родителях часто думаешь?

— Странно, но почти нет… потому что… стыдно почему-то, будто виноват. Непонятно, но тоскливо становится, когда думаю о них. Какая вина? Почему?

Он головой помотал, словно вину свою из сознания вытряхнуть мог. А потом улыбнулся и скоро опять своё замычал… Я всё никак не пойму, как устроена его голова, что там и как крутится в этих его мычалках, потому что он иной раз может заговорить неожиданно о вещах, которые темой были вчера или неделю назад. И так словно продолжает тот разговор, словно не было этих дней или часов в промежутках.

— Я где-то читал, что Кашон бежал за повозкой и всё умолял её простить его, — сказал он, когда мы вошли внутрь колодца — внутрь двора дома, в котором жил Женя.

И я не сразу понял, о чём он, что это такое… что это там варится в его котелке, что это варится в сером веществе его черепушки. И не мудрено!.. потому что прошли уже две недели, как были мы с ним в кино, и видели фильм о Жанне, о Жанне Д’Арк. Фильм назывался «Начало». И я был опять с Галей Бойцовой, я чувствовал её, сидящую рядом, я чувствовал её, и грудь мою томила тоска, потому что я знал, что люблю её, что буду любить память о ней, что буду помнить… Тоска да и только!

Фильм назывался «Начало», и о нём уже много писала пресса, говорили много хорошего в адрес Панфилова и в адрес Чуриковой, говорили, что фильм этот о трудном становлении актрисы, о начале её пути в искусство. Даже Крымова так писала. Даже сам Панфилов о том же говорил в интервью, а Проворов словно фильм другой видел. В голове его фильм по-другому сложился. Он об этом сразу сказал:

— Как смешна жизнь, как она смешна и убога!.. — сказал он, и я его не понял. Я его не понял, потому что фильм действительно хорош был, и замечательно играла Инна Чурикова начинающую актрису Пашу, и всё действительно хорошо и даже весело было закручено и скреплено ролью, которую исполняла Паша… — ролью Жанны. Этими фрагментами из фильма о Жанне было скреплено. Словно один фильм внутрь другого был встроен.

А Проворов в это время вспоминал тот самый случай из своей жизни, когда он вышел из кинотеатра «Октябрь» в омытую дождём прохладу парка, вышел из Датского королевства, где чувствовал себя принцем, и там была его жизнь, полная духа, а потом пришла эта пошлая нелепица, и он в этой нелепице был жалок. Да-да: он был жалок. И жизнь его была никчемной и ненужной… И так отличалась от той, в которой он был Гамлетом.

Так и здесь. Жила себе провинциальная девочка Паша. Некрасивая и всем удобная, потому что всем всегда готова была помогать. И все всегда были готовы пользоваться её помощью. Вы только вдумайтесь, что это за слово такое: пользоваться — это значит использовать, это даже эксплуатировать значит, когда приходит ощущение привычности этой её готовности всем помогать… И когда ей самой стало необходимо собственное её время для себя, это вызвало протест: «Как ты можешь?» — возмущается друг её Павел. Иногда она ходит на танцы в парк, где такие же, как она, девочки ждут своих женихов. У неё всё, как у других.

Только она некрасивая. И почему-то с ней танцует Леонид Куравлёв (как зовут его персонажа, я не помню, да это и неважно совсем), который поссорился со своей женой и пришёл на танцы (а куда же ему и деться-то в провинциальном городке, как не на танцы, раз с женой поссорился?), а после она пригласила его к себе в гости. И он пришёл к ней, но это было уже на следующий день, и она приготовила какую-то птицу (курицу?). И они вели себя очень чинно, и «прилично», и торжественно, и он не знал, как к этой птице приступить, потому что она лежала цельная на блюде. Он (Аркадий?) полез к блюду с ножом и вилкой. Сразу двумя руками…

Птицу можно есть руками, — сказала Паша, и чинность ушла. И им стало весело.

А потом она сказала:

— А теперь вы можете пригласить меня потанцевать.

И они танцевали под радиолу. И это была их любовь. Ах, как это… как это!.. как это вкусно было сделано!

А вы помните? Вы помните, как звучит, как славно шипит радиола?

Да: Паша ещё и играла в Народном театре, как Проворов играл в Народном ТЮЗе, как в «Берегись автомобиля» в Народном театре у Евстигнеева Ефремов играл Лаэрта, а Смоктуновский Гамлета. Помните? «Днём у станка, вечером на сцене».

Паша играла ведьму. Паша летала весело на метле, и это у неё здорово получалось. А после спектакля к ней подошёл человек в белой кепочке.

— Я режиссёр, — сказал он.

— Хотите сниматься в кино? — сказал он ей.

— Ведьмой? — спросила она.

А потом сказала:

— Покажите удостоверение.

И он показал ей удостоверение, в котором была его фотокарточка, на которой он был заснят в этой же белой кепочке.

И она уехала на студию, и стала сниматься в кино. И фильм был о Жанне Д’Арк.