Чтение онлайн

Там, завернутая в рушник, лежала старинная фотография. На ней была сама бабушка и мой дед, Харлампий Прокофьич, снимались они в 1916 году, когда дед был ранен в ногу и приехал после госпиталя в отпуск.

Моя бабушка, тоненькая, темноглазая, в кружевной кофточке и длинной юбке, бережно поддерживала его под руку, потому что дед без костылей ходить еще не мог, а с костылями сниматься не захотел.

Он стоял прямо и твердо. Русый чуб стружками завивался на лихо заломленную гвардейскую фуражку. Густая завесь крестов и медалей пересекала его широкую грудь. Празднично сияли новенькие погоны хорунжего. Но в скорбных складках под колечками усов да в серых, широко открытых глазах таилась горечь и боль… И только по бережной, тонкой руке жены у его локтя можно было понять, что перед нами раненый фронтовик и стоять ему очень трудно. И столько выпало ему страданий, что хватило бы на целый народ в каком-нибудь благополучном маленьком государстве.

— Вот, — шептала бабушка, стирая невидимую пыль со стекла. — Вот какой он был — Харлаша… Дедушка твой. Вот какие мы молодые-то были… — И две старинные крошечные сережки поблескивали сквозь ее седые волосы, как две слезинки…

На следующее утро, едва засинел в окошках рассвет, Харлампий собрался в дорогу. Тихо, чтобы не разбудить детишек, простился с женой, взял мешок с провизией и вывел на улицу медведя. Дорога им предстояла длинная, за триста километров, в большой город. И весь путь нужно было идти пешком, потому что в поезд с медведем не пускали, а лошади от одного медвежьего запаха ломали оглобли и рвали постромки.

И сейчас, почуяв звериный запах, они топтались и испуганно храпели в конюшнях.

Хутор спал, закрыв ставнями глаза окон, только тихие кошки, выгибая спины, ходили по заборам, да дворовые псы перебрехивались с утра пораньше. Но они начинали рваться с цепей и хрипеть от злости, корда ветер доносил до них запах медведя. Так под яростный собачий лай вышел мой дед на околицу. Какой-то мужик, страдавший бессонницей и хроническим любопытством, высунулся из-за плетня и подмигнул:

— Что, казак, в цыгане подался? Будешь с медведем по ярмонкам народ потешать?

Но сотник так зыркнул на него из-под козырька, что мужик, тихо охнув, присел за забором.

Харлампий с медведем на поводке вышел в степь, над которой уже наливались золотом небеса, а на востоке появился алый лампас рассвета.

Человек и зверь шли осенней оранжевой степью, легкие паутинки садились на них. Журавли, пролетая над их головами, кричали тоскливо, прощаясь с родиной. Любопытные суслики желтыми столбиками поднимались около своих норок:

— Что за чудеса? Человек и невиданный в степи зверь?

Минуя хутора и сторонясь дорог, шел мой дед тревожной осенней степью двадцать третьего года. Разные люди выходили на огонь его ночных костров: бойцы продотрядов, милиционеры, молчаливые бородачи с винтовками под полами шинелей, калмыки на верблюдах.

Разные они были, но все одинаково удивлялись, увидев, как мирно укладываются на ночь в скирду соломы зверь и человек, как согревают они друг друга своим теплом, как охраняет медведь человека, а человек накрывает его своей долгополой шинелью.

И, уходя в ночи, они оглядывались, крутили головами:

— Вот ведь как! Вся жизнь вокруг переламывается, а тут человек медведя в город ведет. Воистину: дом горит, а часы идут…

И каждый старался уделить часть скудных припасов своих этой странной паре. И, вздохнув, говорили прохожие:

— Вот кабы люди так-то мирно меж собой…

Осыпались багровые клены, сронили золотую листву дубы, холодом веяло от потемневших рек, и по утрам белый налет изморози покрывал стерню скошенных полей, когда вдали показались городские трубы.

Цирка в городе не оказалось, и Харлампий долго бродил в толпе мальчишек по бесконечным улицам, отыскивая какую-нибудь городскую власть. Полдня просидел он во дворе губкома, пока посылали курьера куда-то за специалистом да пока этот специалист отыскался да приехал.

Медведь показывал всем желающим полную программу: и кланялся, и «Барыню» плясал, и честь отдавал… Выступал ой сам, безо всякой команды, точно решил повеселить хозяина напоследок.

— Чей медведь? — интересовались зрители.

— Мой… мой… — тихо отвечал сотник, сидевший у стенки на корточках.

— Занятная зверюга. Ишь как выкомаривает…

— Хороший… — подтверждал Харлампий.

А медведь ходил по кругу. Молодые красноармейцы, беспризорники, просители и ходоки из дальних станиц и деревень и даже арестованные спекулянты смеялись и били в ладоши:

— Давай, Миша, попляши! Твои ножки хороши!

Специалист осмотрел медведя и. сказал, что зверь замечательный, очень здоровый и для только что организованного зоосада просто находка. Потом он выписал какую-то бумажку и дал Харлампию:

— Это, значит, компенсация. Идите быстрее в кассу, а то закроют.

Харлампий хотел что-то сказать медведю, но специалист начал трясти ему руку, благодарить за удивительно интересный экспонат для зоосада и стал торопить его, чтобы он быстрее шел в кассу.

— Да зачем в кассу-то? — подумал Харлампий, но специалист так торопил его и подталкивал, что он побежал на второй этаж и стал в очередь.

Сквозь окно ему было видно, как специалист что-то кричал. Вышли два красноармейца в буденовках, взяли медведя за веревку и повели куда-то. Презент упирался, вставал на задние лапы и все смотрел на дверь, куда ушел Харлампий.

— Что ж они волокут-то его так? — Он хотел выскочить во двор, но сзади напирала очередь и в спину его толкали:

— Товарищ! Товарищ в шинели! Да, да, вы! Вот именно, казак! Что вы крутитесь, ваша очередь получать.

Строгий кассир выдал ему тридцать новеньких хрустящих червонцев, заставил расписаться в ведомости, и Харлампий аккуратно вывел: «Алмаз…»

Кассир велел пересчитать деньги — все ли точно. Он пересчитал — ровно тридцать, завернул деньги в платок, сунул за голенище и наконец-то выскочил во двор.